Главная
Каталог книг
medicine

Оглавление
А.Сидерский - Третье открытие силы
Юрий Андреев - Три кита здоровья
Энциклопедия сексуальности человека
Бенджамин Спок - Ребенок и уход за ним
Майкл Оппенхейм - Энциклопедия мужского здоровья
Фоули Дениз и Нечас Эйлин - Энциклопедия женского здоровья
С. С. Самищенко - Судебная медицина
Рим Ахмедов. Растения – твои друзья и недруги
В.Ф. Тулянкин, Т.И. Тулянкина - Домашний Доктор
Клафлин Эдвард - Домашний доктор для детей (Советы американских врачей)
Карнейц - Йога для Запада
Джеймс Тайлер Кент - Лекции по гомеопатической MATERIA MEDICA
Андреев Ю.А - Мужчина и Женщина
Елисеев О М - Справочник по оказанию скорой и неотложной помощи
Марина Крымова - Баня лечит
Цзиньсян Чжао - Китайский цигун - стиль 'Парящий журавль'
Светлана Ильина - жизнь в любви
Носаль Михаил и Иван - Лекарственные растения и способы их применения в народе
Дильман В М - Большие биологические часы
Пляжная диета
Джордж Вандеман - ВАША СЕМЬЯ И ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ
Силли Марла, Эли Линн - Летающая домохозяйка: Телесный хлам
Эджсон Вики&Марбер - Йен Целительная диета
Наоми Морияма, Уильям Дойл - Японки не стареют и не толстеют
Иванова К - Принципы и сущность гомеопатического метода лечения
Джиллиан Райли - Ешь меньше. Прекрати переедать
Лиз Бурбо - Слушайте свое тело, вашего лучшего друга на Земле
Брегг Поль - Чудо голодания
Шубин Андрей - Сексуальные игры
Сатпрем - Мать, Солнечная тропа
Ферейдун Батмангхелидж - Вы не больны, у вас жажда
Йог Рамачарака - Хатха-Йога
Сантэм Ар - Методические материалы йоги

— Убирать можно? — Погоди, Петровна, начни с того края. — Я не знал, что мне делать с письмами. — А, впрочем, действуй. Будь здорова, я пошел. Я забросил пакет с письмами в дипломат и двинулся — не домой, а в скверик, чтобы там на воле прочесть их. 

Я читал эту исповедь более полутора часов, и беспокойная мысль все время точила меня: ну что скажу я Анастасии? Если задержался, почему не позвонил?.. О Господи, да нехочу я врать, не хочу жить двойной жизнью нахлебался уже этой отравы! Но не прочитать- нельзя, письма буквально затягивали своей искренностью, своей откровенностью, силой своего чувства да и умением выразить это чувство. Я невольно испытал еще и глубокое уважение к обладателю подобного недоступного мне дара. Мог ли я подозревать о его бурлении в корректном сослуживце, далеком от литературных кругов? И эта лава любви, истекающая из огнедышащего вулкана… Уничтожить подобное произведениебыло мне не по силам, это было бы святотатством. 

Примечание от Автора: Егор передал эти письма мне. По зрелом размышлении, я решил их опубликовать в выдержках, несколько дальше в этой же книге, чтобы читатель сам мог судить об истинности или неправильности восприятия их Егором. 

Когда я пришел домой, Настя внимательно глянула на меня: — Что пригорюнилась, зоренька ясная? — Да вот, пала на землю росой… — Что случилось, милый? — Некая затычка с некими сотрудниками. Можно, я поварю пока ситуацию в своем котелке? — Ну, ладно, повари-повари, только смотри, чтобы не подгорело, трудно бывает потом котелок очистить до бела. Это я тебе как опытная поваришка говорю. А что насчет поесть? 

Я отрапортовал пионерским салютом — всегда готов! — Ну, тогда ситуация не безнадежна. Вечер завершился нормально, спокойно. Когда мы легли, она принялась вопросительно перебирать имени моих сотрудников и останавливаться выжидательно, я отрицательно качал головой, одновременно все глубже зарываясь носом между ее нагими грудями. Когда она перебрала всех мужчин, а я, все так же мотая головой забрался уже до самых заветных глубин, она утвердительно произнесла: — Значит, подгорает в твоем котелке тетка. Это, конечно, блюдо пикантное. Какой соус предпочитаете? 

Ну, уж нет, дорогая моя, бесценная, единственная, неповторимая! Прижавшись к тебе, желанной и сладостной, как припадал к Гее Антей, я понял и почувствовал неукоснительно, что обязан охранить тебя от горя со всей мужской ответственностью. И снова замотал головой! Не в том положении была Настенька, чтобы ее настороженная интуиция уловила фальшь в моем последнем жесте. Ложь во спасение — так это называется. Не знаю, как с позиций абстрактной морали, но с точки зрения спокойствия конкретного любимого человека, с позиций охранения самых основ ее жизни, я был прав! Прав! Прав! И я понял тогда до конца: да, на меня свалилась нежданная беда, но ни сном ни духом о ней не должна ни знать, ни догадываться Настенька. Моя беда — мое и одоление! 

Костьми лягу, но Настю свою от укуса ядовитой змеи в самое сердце защищу! Таково было мое твердое решение, и чувствовал я, что не легко мне придется, потому что оченьуж глубоко пронзила мою душу стрела Алевтины. Стальная стрела, выпущенная из тугого арбалета моей достойной и уважаемой сподвижницы по общей работе, человека несчастного и стойкого в своей женской судьбе, твердого в борьбе за достойное и уважительное место под солнцем, явного калеки в мире физическом и затаенного прирожденного лирика в мире духовном. Далеко вошла в меня ее стрела, и наконечник ее был зазубренный. Как извлечь этот дротик из сердца своего и не истечь кровью, я, по правде говоря, не знал. Настенька уже ровно дышала во сне, а я все еще бодрствовал, и перед внутренним моим взором текли строки прочитанных мною писем — одна строка за другой. 

Утром в папке «К докладу» лежало еще одно толстое письмо. В суете и текучке рабочего дня мне некогда было его читать. И поглядывая во время оживленного диспетчерского совещания на Алевтину, которая по диагонали от меня сидела побледневшая, осунувшаяся, неделовая, контактная и даже веселая с сослуживцами, я терялся в сумятице мыслей. Весь многовековой опыт человечества свидетельствует, выражаясь канцелярским языком, что служебные романы тотчас становятся притчей во всех языцех и от-чен-но вредят авторитету начальника. А для меня фирма была не просто местом отбывания, но родимым детищем. Как быть? Пресечь дальнейшее развитие событий? Вернуть письмо не читая? А, может быть, там — найденный ею выход? Нет, прочту… А пока ловлю себя на том, с каким наслаждением смотрю на нее, прямо-таки вбираю в себя это лицо — до чего же красивое, необычное, впитываю в себя эти круглые плечи, эту высокую грудь. Правда, внешне ничего подобного не выражалось во взоре, как я понимаю, достаточно жестком и угрюмом. 

Выслушав всех, я подвел итоги высказанным мнениям и неожиданно для себя, очень спокойно вдруг выдал стратегически необычное предложение: а не вступить ли нам в деловой контакт с г-ном Берхстгаденом, главой могучего заокеанского концерна, и не предложить ли ему печатать его продукцию у нас и распространять ее в Европу? Что даетэто ему? Серьезную экономию средств на зарплате и транспорте. Что дает нам? Новую печатную технику, которую он нам за это поставит. 

Воцарилось молчание. Я с интересом переводил глаза с одного лица на другое. 

— Браво, шеф, — деловито сообщила Алевтина. — Ей-богу, приятно жить, когда твой штатный генерал еще и реальный генератор, способный выдавать новые идеи. — Браво, экономист, — ответил я ей в том же ключе, — это здорово, когда твоя правая рука поддерживает твою же голову, чтобы не стукнулась об стол. И поскольку любая инициатива наказуема, предлагаю вам после обмена этими вверительными комплиментами представить мне технико-экономические обоснования означенного проекта и расчеты для будущего письма. Срок исполнения — неделя. Все свободны. 

Загрохотали отодвигаемые стулья, все начали расходиться. — Когда можно будет зайти? — спросила Алевтина Сергеевна. — К концу дня, пожалуйста. Я остался один, запер дверь и вскрыл ее письмо — не письмо, а поток любовной вулканической огнедышащей лавы! До конца обеденного перерыва я ходил по своему кабинету, как тигр в клетке, ясности в моей смятенной душе не прибавлялось. Ведь этот созревавший где-то на краю сознания и неожиданно выплывший вперед «Берхстгаден-проект» потребует в ближайшее же время особо частых деловых контактов с Алевтиной, которая должна его детально обосновать. Какое уж тут уменьшение встреч? И как случилось, что он выскочил, будто черт из табакерки, будто кто-то без моего ведома решил сразу и круто ужесточить ситуацию? Архангелу или сатане это понадобилось? 

Когда к концу дня она попросила разрешения войти, села напротив меня и доложила пункт за пунктом свои предварительные наметки, я только и мог развести руками: — Железная леди! — Если бы железная… — едва слышно прошептала она. Наши глаза встретились. Не знаю, почему (видно, крепко учился в школьные годы) из недр памяти выплыла та фраза Льва Толстого, которой когда-то восхищался наш литератор: «Много бы тут нужно сказать, но слова ничего не сказали, а взгляды сказали, что то, что нужно было сказать, не сказано». О, какая мука и какое наслаждение было вот так сидеть и смотреть — глаза в глаза!.. Ничего говорить было не нужно. 

Она еле слышно простонала, резко поднялась и, безобразно припадая на больную ногу, буквально выбросилась прочь из двери. А я остался сидеть больной от принятого коктейля, в котором, как я понимал, сейчас уже были намешаны не только жалость и уважение. Отсиделся, отдышался, пришел в себя, постарался загнать куда-то в подземелье настойчиво требовательный, но неразрешимый вопрос: «Ну, почему, почему нельзя быть и с той, и с этой?» Когда брел я домой, нога за ногу, то вспомнил, какой выход — согласно легенде — нашел из подобной ситуации знаменитый американский писатель Джек Лондон. Его будто бы полюбили две равно прекрасные душой и телом женщины, и чтобы не огорчать ни одну из них, мучительно терзаясь проблемой выбора, он застрелился. Смею полагать, что вряд ли подобное решение обрадовало этих замечательных дам, безусловно достойных его любви. И уж точно, я найду буду стараться! — другой исход. Анастасия моя любимая, доверившаяся мне, я тебя не огорчу смертельной болью, сам изгорю, а тебя оберегу… 

Так прошла вся неделя. Сценарий был все тот же: письмо с утра, как наркотический напиток страстной и беззаветной любви, деловая суета, четкое и образцовое обоснование Алевтиной все новых и новых аспектов моей стратегической идеи, и — глаза в глаза. Не владея собой, я, принимая от нее начерченную ею схему взаимодействия с партнером, придержал ее руку. Было полное впечатление, что ее затрясло от тока, так непроизвольно забилась рука. «Нет, нет, не надо… — и рванулась к дверям. Вдруг она повернулась и мучительно спросила: — Ну почему? Почему нельзя?..» Я ответил: «Я не знаю.» И она исчезла. 

Конечно же, в другие времена Настя непременно заметила бы, что со мной творится нечто неладное. Но на благо или на беду она очень переживала в те дни эпизоды со своими криминальными ухажерами. Чужая кровь, пролившаяся прямо перед нею (а это могла быть и моя кровь), потрясла ее, и она полагала, что меня тоже, потому-де мои реакции на мир изменились. Нервы мои были, как перетянутые струны, и требовалось себя контролировать всенепременно и постоянно, как разведчику. И вот тут-то и произошел некрасивый, хотя и вполне объяснимый нервно-менструальный срыв у Анастасии. В один узел сплелось множество драматических причин и следствий. Я понял, хоть и был во гневе, что мне следует уйти для того, чтобы не наломать непоправимо дров и разобраться самому в себе. Бросил в чемодан электробритву, какие-то бытовые мелочи, рубахи — и ушел. 

В те поры мы не торопились обменять две наши квартиры на одну: нужно было думать о будущем моих детей, неясны были и принципы грядущей приватизации, проблемы будущей квартплаты и т. д., и т. п., короче говоря, я предпочитал платить тогдашние гроши за свою квартиру, полагая, что она как серьезное достояние не есть повод для неясныхмне пока экономических вариаций. И вот я явился в свой пустой дом, где, однако, как в охотничьей избушке, хранились все минимальные припасы для автономной жизни даже без хождения в магазины. 

Навел кое-какой порядок, приготовил омлет из яичного порошка, заварил чай — за этой нарочитой механической возней кое-как отогнал гнетущие эмоции. Но вот выпил чайи остался наедине с собой, со своими мыслями. И застонал, и упал лицом на кровать; и стал бить кулаком по подушке, и зарычал, потому что боль вошла в сердце мое, никогда не знавшее дотоле таких жгучих обручей. И подлинно понял я тогда Джека Лондона из легенды: он уходил из жизни не от двух равно прекрасных женщин, а от боли своей невыносимой. Ну, нет! Инфаркта не будет, этого позора я не допущу, расквасить судьбе себя не дам: не в таких бывал переделках, ордена-то у меня боевые, мужские, честные!.. Я слез с кровати, постоял на карачках, поднялся, кое-как добрался до ванны. Сначала холодный душ вразумил меня, потом два ведра на голову почти привели в чувство. Влез вмахровый халат и опять пришел на кухню: выпить кружку крепкого кипящего чая со столовой ложкой рижского бальзама. «Нет, дорогой Джек Лондон! Не стану я известием о безвременной кончине огорчать своих любимых женщин! Не уйду я из этой жизни так просто. Найду выход. Найду!» 

Посидел над телефоном: почти до конца набрал Настин номер — как мне было жаль ее! — и нажал на рычаг. Почти до последней цифры набрал номер Алевтины, чтобы прыгнутькак в реку с моста, но и тут нажал на рычаг, положил трубку на место: в таком состоянии я могу наворотить непоправимое. Нет, Егор, ты мужик, а не импульсивный пацан! Еще раз прошел в ванну, вылил на голову еще два ведра холодной воды, вернулся в халате на кровать, принялся читать старый детектив и — уснул!.. 

Спал крепко, каменно, и это, видимо, спасло меня. Проснулся без будильника и не мог сразу понять, где я, почему рядом нет Анастасии, потом быстро размоталась вся лента событий, мятущихся мыслей, вновь полезла в сердце боль неопределенности. «Стоп! Обрубить всю эту жвачку. Я матерый мужик, а не гимназисточка нежная. Меня вытянет наверх вся прежняя наработка, не зря же столько жил, набирался опыта. Кривая вывезет!» — и я нашел в обувном ящике старые кеды, натянул спорткостюм и переулочками выбежал к Неве. Старый стандартный маршрут по набережной: сильный встречный ветер, неясный свет поднимающегося солнца, пролетающие мимо редкие пока авто, рваный ритм бега с постоянными ускорениями — все это воздвигало как бы охранительный барьер между сознанием и произошедшими событиями. Надолго ли? Два ведра холодной воды в ванной и вовсе приглушили бедственные сигналы. Крепкий чай с медом, быстрая ходьба до офиса с просчетом в мозгу неотложных дел, и вот я у. себя за рабочим столом — как будто ничего со мной и не было, как будто лишь вчера вечером едва-едва не согласился с Джеком Лондоном. Ладно, дуба не нарезал, обстоятельства одолел, это хорошо, теперь надо успех развивать, вводить, образно говоря, в прорыв свежие войска. 

Ан нет: какое тут «вводить», когда обстоятельства подготовили сокрушительные удары! Глупо было не учитывать, что меня ждут воздействия с обоих фронтов, только при отключенном сознании и можно было об этом забыть. В папке «К докладу» лежало письмо в обычном для Алевтины конверте с напечатанным и жирно подчеркнутым словом «Срочно!» Такое случилось впервые. Опять защемило сердце, я вскрыл пакет. «Мой любимый, дорогой, бесценный, единственный! Я не могу так больше жить. Видеть тебя, слышать тебя — и наяву, и во сне — и не иметь права коснуться тебя! Это все равно, как наклоняться к воде, чтобы испить спекшимися губами животворной влаги, а вода от тебя уходит, и губы пересыхают еще больше, и жажда становится совсем нестерпимой. Мой милый! Силы мои исчерпаны. Я не могу больше скрывать свою жажду. Чтобы не обрести вселенский позор во глазах сотоварищей, я должна уйти. Прости, прости, прости меня!» И туг же — заявление об уходе по собственному желанию… 

Как в тумане, со стиснутым сердцем проводил я летучку, во время которой. Боже мой, позвонила Анастасия!.. Да, жизнь вяжет иной раз такие узлы, пишет такие пьесы, которые, нарочно не сочинишь, как ни старайся: обе, как сговорились, выступили одновременно. Да, впрочем, обеим было одновременно очень худо, как и третьему… Достаточно спокойно, чтобы не вводить сотрудников в курс своих личных событий я ответил сухой ссылкой на занятость, положил трубку и продолжил совещание. Никто ничего не понял, только у Алевтины что-то недоуменно дрогнуло в лице. Она явно догадалась, с кем я говорю и поняла, что разговор этот необычный. 

Завершив летучку, я сказал: «Все свободны. Алевтина Сергеевна, задержитесь на секунду». Все ушли. Она осталась сидеть, потупившись. Мимоходом, как о чем-то незначащем, я сказал негромко: «Сегодня после работы я приеду к тебе», — разорвал ее заявление на мелкие кусочки и выбросил в корзину. И жестко добавил, чтобы слышно было за незатворенными дверьми: 

«Алевтина Сергеевна, вам надлежит завтра положить мне на стол полное обоснование наших предложений Берхстгадену». 

Еле слышно она спросила: — Неужели вы могли подумать, что я уйду, не подготовив проект? Весело глядя на нее, я тоже тихонько ответил: — Позвольте высказаться на непереводимом латинском языке: «Дура набитая!» 

Она вскинула на меня глаза, и будто кто-то повел внутри нее реостат: таким невероятно ярким светом все сильнее они начали светиться изнутри. «Так точно, господин начальник!» — доложила она звонко и с грохотом поднялась. Я рад, что вы согласны с моей латынью. — И с латынью тоже. Разрешите выполнять? — Действуйте. — Слушаюсь, господин начальник!.. 

Мое решение было ясным и жестким: если это катастрофически нарастающее чувство уподобить воспалению, которое не удалось подавить подручными средствами, то необходимы крутые, экстренные меры по радикальному исцелению. Тут уж не знаю, с чем их сравнивать: со вскрытием флегмоны, чтобы не потерять всю руку, а может быть, и с ампутацией руки, чтобы не потерять саму жизнь. Короче говоря, пассивно ожидать развития воспаления до непредсказуемого исхода уже не приходилось, дальше загонять внутрь значило либо сдвинуться умишком, либо, как говорится, откинуть копыта. 

В двадцать часов я стоял перед ее дверью. Едва я поднял руку, чтобы нажать звонок, дверь растворилась — Алевтина, теряя себя и задыхаясь, караулила, стоя за ней, шагина лестничной площадке. Я вошел, и она с приглушенным стоном повисла у меня на шее. Я обнял ее. Она прижалась, нет, вжалась в меня целиком — от коленок до груди, и продолжала втискиваться. Движения ее были непроизвольные, дыхание учащенное, и не было в мире силы, чтобы оторвать ее от меня. Наконец, после длительной многократной судороги всего тела и невразумительных выкриков, она обмякла. Я бережно держал ее в руках. 

— Что это было? — еле слышно спросила она. — Что со мною было? 

Я не стал объяснять и тихо повел ее в комнату, смущенный и подавленный силой ее страсти. 

— Он пришел. Господи, он пришел, он у меня, Господи! — мы сидели на ее кровати, и она за рукав потащила с меня пиджак. — Девушка, озверела? тихонько спросил я. — Озверела, озверела, озверела! Сколько же можно? — она подняла ко мне свое лицо: пылающее румянцем, синеглазое, обрамленное русыми волосами, невыразимо милое и привлекательное, каким может быть только лицо любящей женщины. — Она принялась расстегивать ворот моей рубахи и забралась лбом, носом и губами в проем, к майке. — Э, девушка, все не так! Смотри, как надо, — я оторвал ее голову от своей груди, быстро расстегнул ее блузку и забрался туда сам. — Постой, постой, подожди, погоди! Раздень меня… 

Тело ее было совершенно, формы — классические, может быть, несколько полноваты. Грубый шрам на правом укороченном бедре виделся перенесенным сюда, кажется, от совсем другого человека. Это была юная женщина в расцвете сил и желания. Где-то в подсознании, правда, меня смутила какая-то неопытная суетность ее движений, но, прильнув грудью к ее нежным холмам, я забыл обо всем. Забыл ненадолго. Она. Была. Девственницей!.. — Ну же, ну, ну! Что ты остановился! Давай, — жарко прошептала она. — Давай! Давай! Делай свое дело! Дела-а-ай!.. — Тебе очень больно? — Мне очень хорошо! О мой мужчина, мой первый мужчина в тридцать лет! Я дождалась любимого мужчины, я так долго ждала тебя! — она плакала, покрывала мое лицо поцелуями, смеялась, потом побежала мыться, забрав из- под меня простыню с рдеющими пятнами. Потом вернулась и повела мыть меня. — Однако, ты не так уж робка, — заметил я после ее вполне хозяйского обращения со мною. — Мне тридцать лет, и я люблю тебя, и я дождалась тебя, это мой праздник! А кто же ведет себя робко в праздники?.. 

Да, этот вечер и эта ночь были праздничными. Нет, были бы, если бы все время рядом со мной не возникала Настя. Алевтина за одну ночь хотела познать все, что упустила в жизни, о чем знала лишь из книг и видиков, в том числе и весьма нескромных. Она не хотела обращать внимания на боль разорванного тела, и много раз за эти долгие и короткие часы мы жарко встречались в разных позах, о которых она была хорошо осведомлена. И почти каждый раз среди ее стонов и радостных похвал рядом со мною вставали Настины глаза. Как наваждение! 

Мы заснули, наконец, то ли очень поздно, то ли очень рано, где-то около четырех часов утра. Я проснулся Оттого, что почувствовал взгляд Алевтины. Я лежал на спине, а она плотно прижалась всем телом к моей правой ноге и правой руке и, подняв голову, пытливо смотрела на меня. Я вопросительно вздернул подбородок. 

— Милый, подари мне ребенка. Подари! Я еще раз вопросительно поднял брови. — Ты не будешь жить со мною, не будешь! Ты не станешь еще раз ломать свою жизнь. Думаешь, я не знаю про тебя? Я все знаю, даже чего ты сам, может быть, не знаешь. Ты вернешься к Насте! А мне останется твое второе «я», навсегда останется маленький Егорка. И мы будем с ним жить и поживать. 

— Зачем ты сейчас об этом? — А когда же, на работе? — А каково будет ребенку? Безотцовщине? — Не беспокойся, я выйду замуж, у него будет хороший отец. — Все продумала! А мне-то как будет знать, что мой Ребенок живет подкидышем? Она уронила голову мне на плечо и заплакала: — Значит, я была права, ты вернешься от меня к Насте! — Ты же сама это сказала. — Я хотела проверить… — Проверь другое, разведчица ты моя бесценная! — я. перевернул ее на спину и показал воочию, чего стою утром, после отдыха!.. Через час, когда пора было уже двигаться на работу, она села, прекрасная в своей наготе, на постель, попыталась встать и ойкнула: — Больно, не шагнуть! Оставайся, соизволяю! — Пользуешься служебным положением? А проект? Конфликт между чувством и долгом? — Позвонишь мне на работу, попросишь разрешения доработать его дома. Но заэто!.. — Что? — Накормишь меня! — Ой, какая же я хозяйка!.. — еле хожу, морщась от боли и виновато улыбаясь, она встала, натянула халатик и, едва волоча ноги, потащилась на кухню… — Когда придешь? — шепнула она, прижавшись на прощание. — Нет, сегодня тебе надо выздоравливать, залечиваться. Отдыхай! 

На работу я шагал легко и спокойно: нарыв прорвало, это было больно, но куда как спокойнее, чем в ощущении прежней невероятной душевной сумятицы. Да, я испытал огромную плотскую радость, да я был облучен и осиян такой чистой и самозабвенной любовью и страстью, какие не часто выпадают на долю смертных. И я успокоился, хотя совсем новые сложные ситуации встали сегодня передо мной: и девственность Алевтины, которую я столь резво порушил (давно, очень давно не пересекалась моя дорога с девичьими судьбами!), и ее жаркое желание стать матерью моего ребенка. При всем при том я уже понимал, что эта волна, что это цунами. пройдет надо мной. Могучая стихия смоет все, что сможет, но материк ей не сдвинуть. Настя, которая все это время была со мной, это уже не только моя половина, это я сам. Я переболею, но я вернусь к ней. Это я понял,потому что никогда раньше во время близости с женщиной у меня в сознании не вставала другая женщина. Всегда раньше я был с той, с которой был. А здесь я был сразу и тут, и там. И значит, дело только за временем, когда я снова буду там. Это я знал твердо, хотя Алевтина была само наслаждение. 

Я приходил к ней почти каждую ночь, а однажды остался у нее на субботу и воскресенье. Мы знакомились все ближе и ближе, она принимала мои желания уже телепатически. Думаю, что если бы поставить себе целью найти партнершу для любви тантрической, совершеннее Алевтины найти было бы невозможно. 

— Ты читал писателя Сент-Экзюпери? — как-то спросила она ночью. — А что? — Ведь ты так приручил меня к себе! Какую-то ответственность за это ты несешь? — Ничего я специально не делал, — вздохнул я. — Мы приручились взаимно. А какая ответственность у тебя? — Хитрец! Ведь у нас разные весовые категории… — Ах, так? Ну, поборемся! — и я навалился на нее, с вожделением ощущая все это роскошное тело. — Как всегда уходишь от ответа, — вздохнула она слабо, а тело ее уже привычно отвечало. — Не ухожу, а вхожу… — О Боже, если бы так навсегда… Какой контраст в постели, любовных баталиях вообще являла она самой себе же в служебной обстановке! Скромная в манерах, корректно одетая, миловидная служащая — мог ли бы хоть кто-нибудь, хоть я сам представить себе, что она скрывает вулкан страсти, что она — огненная жрица любви, неистощимая в ласках, в изобретательности, в бесстрашии, в экспериментах? Достаточно опытный любовник, я подчас терялся перед ее мощью и познаниями в области эротики. Да неужто же каждая из окружающих нас миллионов скромниц несет в себе подобный термоядерный потенциал?! Ведь Алевтина не сексуальная фотомодель, не прожженная профессионалка-путана, не талантливая мастерица ночного стриптиза, нет: женщина интеллигентная работница, поглощенная бытом и службой, абсолютно чуждая зазывных манер. Честное слово, совсем другими глазами, даже с некоторой опаской стал смотреть я на потоки встречных скромниц — в трамваях, метро, в магазинах! 

— Может быть, и в каждой скрывается вулкан, не знаю, но я-то — не каждая, — с некоторой иронией ответила она как-то на мое восхищенное недоумение. Надо сказать, что не ласкала она меня или не ласкалась об меня ненасытно сама в постели лишь в те моменты, когда я ее ласкал или когда она спала. Вот и сейчас: разговор-разговором, а дело-делом, она не упускала ни секунды, и это сочетание острой ласки с беседой или со взглядом в упор глаза-в-глаза или даже одновременным возлиянием напитка придавало нашему с ней сексу совсем новый настрой, мне, мужику, повторяю, бывалому, дотоле неизвестный. 

— Хорошо понимаю, что ты очень даже не каждая, но каким образом девственница (я употребил в разговоре другое слово, потому что в постели ее до неистовства заводили те же соленые слова, которые она с искренним негодованием отвергала в спокойном состоянии), которую я сам освятил, сочетается со столь многознающей одалиской? Вот секрет! 

— Подумай, дружок мой сердечный, разве всесторонняя проработка любой проблемы, с которой я сталкиваюсь, не есть мой конек, моя личная особенность? Ты-то сам кому поручил доскональную схему берхстгаденского проекта? Мне!.. У меня был повод для занятий теорией секса, и я основательно проштудировала ее по всей мыслимой и немыслимой литературе. 

— А сейчас вроде бы семинарские занятия? — И семинары, и консультации, и зачеты, и экзамены, и госэкзамены. — Получите круглое пять. Красный диплом. Вкладыш. Подпись. Печать. — Ах, мне бы теперь еще именное направление на работу!.. — Ладно, похлопочем. — О, благодетель!.. — А что за повод был заняться теорией? — Заметил все-таки мою обмолвку? — А как же! Так знай, милый ты мой, что есть некто, Геннадий, весьма достойный молодой человек, который души во мне не чает чуть ли не с младших классов.Но мне-то он не люб: он мальчик, ему нужно быть за лидером, а мне самой нужен лидер, я сама хочу быть за мужем! — Ну, и какой повод? — Я же все-таки не каменная, не чурка!.. — Это уж точно! — И вот когда от его ухаживаний, от его рук зажглось во мне ретивое, тут-то я и решила познать, что именно зажглось и как надо этот пожар гасить. Такя и стала профессором-теоретиком. Но студентом на семинаре быть куда лучше! 

Коротко ли — долго ли, но эта беседа заняла у нас добрый час, да ведь с какими ослепительными иллюстрациями!.. 

Разумеется, сослуживцы не могли не обратить внимания на чудесный расцвет Алевтины Сергеевны, которая в считанные недели стала удивительной красавицей по всем канонам славянской эстетики: белолица, черноброва, ясноглаза, высокогруда, улыбчива. Мудрая, как Василиса Прекрасная, она устроила так, что несколько раз ее встречал с работы на глазах у всех ее бедолага Геннадий — высокий, какой-то стерильно выутюженный блондин. Она даже познакомила нас, остановила меня, когда я спешил мимо них. Что же касается моих дезавуирующих усилий, то их даже искать не пришлось: был получен факс от самого г-на Берхстгадена с высокой степенью удовлетворения по поводу наших предложений, и решением учредителей фирмы экономист Алевтина Сергеевна была очередной раз особо отмечена и премирована. Более того, решено было, учитывая ее владение английским, командировать для уточнения частностей проекта в Канаду! Это ли не звонкая сенсация для коллектива, это ли не повод j для всестороннего расцвета талантливой сотрудницы?! 

Я восхищался ею как человеком и женщиной, я наслаждался ею вволю и выше всех доступных возможностей как любовницей. И я уже твердо знал, что пора возвращаться к Анастасии, ибо чувствовал, физически ощущал: чем выше поднимается радость Алевтины, тем одновременно все ниже падает уровень жизнеспособности Анастасии. Буквально считанные сантиметры отделяют ее от невозвратной черноты, и если это случится — не будет мне самому ни спасения, ни покоя во веки веков! Все, что мог отдать Алевтине, я ей отдал, она узнала счастье любить и быть любимой. Дальше цена ее радости становилась ценой жизни другой женщины. Пора было прощаться, но как — этого я не знал, потому что это значило для меня рвануть свою душу с невыносимой болью. 

Почему, почему нельзя жить с ними обеими? Я когда-то задавал осторожный вопрос Анастасии, могла бы она представить себе полигамный брак? Неожиданно легко она ответила, что да, конечно, она могла бы жить в мире и согласии еще с какой-либо близкой мне женщиной, но при одном условии: если бы так было принято у нас всюду, если бы это было повсеместной нормой. А потому, милый ты мой, не мечтай о таких вещах и не нацеливайся на сторону. Ты — мой навеки, никому я тебя не отдам, а если отдам, то вместе со своим последним дыханием. Отдам и тут же умру!.. — такой вот был веселый разговор, когда я уже маялся неожиданным чувством к Алевтине. 

Алевтина со своей дьявольской интуицией несомненно чувствовала что-то. Во время нашего очередного знойного, беспредельного в своем наслаждении свидания, она спросила меня: — Ты рад, что я у тебя есть? 

Никогда я не лгал ей, и как мне было сказать, что это «есть» для меня становится уже горем, приближается к трагедии. Я промолчал, и она сразу это ухватила. Сильно пластаясь своей атласно мягкой грудью о мою волосатую, тесно прижавшись к моему бедру лобком, она спросила: 

— Ты знаешь, что в Ливии разрешено многоженство, но при одном условии: если каждая жена имеет свой собственный дом? Господин время от времени навещает каждую из семей, а жены чаще всего дружат, как сестры, и ходят друг к другу в гости. Ты хотел бы так? 

— Поехали в Ливию! — согласился я. — Почему ты со мной никогда не говоришь об Анастасии? — Потому что она умирает. Алевтина обмякла и долго молчала. — Она тебе обэтом говорила? — Нет, я сам знаю. Она отвернулась от меня и замерла. Потом плечи ее начали вздрагивать. Я молча прижался к ней, приобнял. — Ну почему, почему, — по-бабьи, навзрыд плача, промолвила она, в какой-то Ливии можно, а у нас нельзя? — Не дозрели. — А когда? Когда дозреем?! — Не знаю. — Но ведь людям всюду должно быть хорошо! — Анастасия не согласится на такую жизнь. — Ты будешь ко мне приходить? — после долгой паузы, помертвевшим голосом спросила она. Я промолчал. Больше ничего не было сказано. Это была прощальная ночь. Под утро, когда Алевтина бездыханно спала, я встал, оделся, поцеловал ее недвижную руку и ушел к себе. Там меня ждала телеграмма от Насти и детей. 

Алевтина на работу не явилась. Она позвонила по телефону и глухим голосом попросила разрешения не являться в контору, так как у нее много дел, связанных с оформлением выезда. Я согласился с нею. 

Вечер я потратил в магазинах на поиски подарков. Ночь спал плохо. 

Утром перед работой я с чемоданом пришел к своей Насте и детям — и внутренне ужаснулся тому, что сделали с нею эти недели, и порадовался, что время еще не упущено. 

Настя никогда не спрашивала, как я жил без нее, и я никогда об этом с нею не говорил. Мое дело было спасти ее, свою любимую, свою жену богоданную. При любых наветах я отрицал бы все, как партизан на допросе, но, к счастью, никогда не было повода для этой лжи. Действительность, как многотонный бульдозер, стальными траками с лязгом прокатилась по нашим душам, но мы выжили и сохранили себя друг для друга. 

Когда назавтра я пришел на работу, заведующая кадрами сообщила мне, что Алевтина по телефону попросила ее прийти пораньше, чтобы оформить документы — ввиду открывшейся возможности срочно вылететь в длительную командировку за рубеж, забрала бумаги, попрощалась и отбыла в командировку. Я согласно кивнул головой и попросил оформить соответствующий приказ. В папке «К докладу» я увидел запечатанный пакет, и в сердце снова вошла длинная, забытая было игла. Я вскрыл письмо. На листке чернело несколько слов, набросанных неровными буквами: «Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу. (Это цитата)». 

РАЗМЫШЛЯЕТ ВСЛУХ НИНА ТЕРЕНТЬЕВНА 

ПОЧЕМУ ТВЕРДЫЙ, БУДТО ЛИШЬ С ГРЯДКИ ОГУРЕЦ ПОЛЕЗНЕЙ, ЧЕМ ВАРЕНАЯ ЛАПША 

Эпиграфы к главе 

Огуречик, огуречик, Не ходи на тот конечик, Там мышка живет, Тебе кончик отгрызет!Детская дразнилка 

Проснулась жена посреди ночи да как закричит: — Мужика! Мужика мне! Муж от ее крика тоже проснулся и уговаривает: — Тише, милая, тише! Где же я тебе мужика в три часа ночи достану?.. 

— Что же ты? — сказала она. — Разве поцелуи мои так противны? Или мужество твое ослабло от поста? Или, может быть, подмышки мои пахнут потом?.. 

Краска стыда залила мне лицо, и даже остатка сил я лишился; все тело у меня размякло, и я пробормотал: 

— Царица моя, будь добра, не добивай несчастного… 

— Поверь мне, братец: я сам не считаю, не чувствую себя мужчиной. Похоронена часть моего тела, некогда уподоблявшая меня Ахиллу… 

«Киркея — Полиэну — привет. 

Говорю тебе, юноша, бойся паралича. Ни разу не встречала я столь опасного больного. Ей-богу, ты уже полумертв!.. Но все равно: хотя ты и нанес мне тяжкое оскорбление, я не откажу страдальцу в лекарстве. Будь здоров, если можешь». 

Убедившись, что я прочел все эти издевательства, Хрисида сказала мне: Это может случиться со всяким, особенно в нашем городе, где женщины способны и луну с неба. свести… Ведь и от этого можно вылечиться. Ответь только поласковей моей госпоже и искренностью чувства постарайся вернуть ее расположение. Ведь, по правде сказать, с той поры, как ты оскорбил ее, она вне себя. 

«Полиэн — Киркее — привет. 

…Захочешь моей смерти, я приду с собственным клинком; если удовольствуешься бичеванием — я голым прибегу к повелительнице. Не забывай только, что не я пред тобой провинился, а мое орудие. Готовый к бою, я оказался без меча. Не знаю, кто мне его испортил. Может быть, душевный порыв опередил медлительное тело. Может быть, желая слишком многого, я растратил страсть на проволочки…» 

Бодрый духом и телом, поднялся я на следующий день и отправился в ту же платановую рощу, хотя и побаивался этого злосчастного места… Хрисида появилась, ведя за собою какую-то старушку. 

— Ну-с, праведник, уж не начинаешь ли ты браться за ум? 

Тут старуха вытащила из-за пазухи скрученный из разноцветных ниток шнурок и обвязала им мою шею. Затем плюнула, смешала плевок свой с пылью и, взяв получившейся грязи на средний палец, несмотря на мое сопротивление, мазнула меня по лбу. 

Произнеся это заклинание, она велела мне плюнуть три раза и трижды бросить себе за пазуху камешки, которые уже были заранее заворожены и завернуты в кусок пурпура; после этого она протянула руку, чтобы испытать мою мужскую силу. В одно мгновение мышцы подчинились приказанию… Старуха, не помня себя от восторга, воскликнула: — Смотри, моя Хрисида, смотри, какого зайца я подняла на чужую корысть!.. 

…Потрясенная явным оскорблением, матрона решила отомстить и кликнув спальников, приказала им бичевать меня. Потом, не довольствуясь столь тяжким наказанием, она_ созвала прях и всякую сволочь из домашней прислуги и велела им еще и оплевать меня. Я только заслонял руками глаза без единого слова мольбы, ибо Узнавал, что терплю по заслугам. Наконец, оплеванного и избитого, меня вытолкали за двери. Вышвырнули и Прокселену; Хрисиду высекли… 

Улегшись в кровать, всю силу своего негодования я обратил против единственной причины всех моих несчастий: 

Я трижды потряс грозную сталь, свой нож двуострый, Но… трижды ослаб, гибкий, как прут, мой стебель вялый… Трус сей, трепеща, стал холодней зимы суровой, Сам сморщился весь и убежал чуть ли не в чрево, Ну, просто никак не поднимал главы опальной… 

Пока я таким образом изливал свое негодование, он на меня не глядел и уставился в землю, потупясь, и оставался, пока говорил я совсем недвижимым, стеблю склоненного мака иль иве плакучей подобен.Из романа «Сатирикон» Петрония, римского аристократа времен Нерона 

Наташа (снимая рубашку): 

Смотри-ка, вот я обнажилась до конца и вот что получилось, сплошное продолжение лица, я вся как в бане. Вот по бокам видны как свечи мои коричневые плечи, пониже сытных две груди, соски сияют впереди, под ними живот пустынный, и вход в меня пушистый и не длинный и две значительных ноги, меж них не видно нам ни зги… И шевелился полумертвый червь, кругом ничто не пело, когда она показывала хитрое тело… 

Наташа (надевая кофту): 

Гляди, идиот, гляди на окончание моей груди. Они исчезают, они уходят, они уплывают, потрогай их дурак. Сейчас для них наступит долгий сон. Я превращаюсь в лиственницу. 

Куприянов (надевая пиджак): 

…Прощай дорогая лиственница Наташа. Восходит солнце мощное как свет. Я больше ничего не понимаю. 

Он становится мал мала меньше и исчезает. Природа предается одинокому наслаждению.Из пьесы обэриута Александра Введенского «Куприянов и Наташа» (1931 г.) 

Я расскажу только суть. Для сведения: мужу пятьдесят четыре года, мне пятьдесят три с половиной, сыну тридцать один год, снохе — тридцать. Внук пошел в первый класс. Сын рос крепким, здоровым парнем, учился, в армии не служил. Но оказался не способным девушку сделать женщиной. Сломать целку. Это своей будущей жене. От волнения не получалось, от восхищения и преклонения перед нею. Сын стал нелюдимым, злым и стал выпивать, забросил учебу. С его девушкой у меня были хорошие отношения. Короче, девочка подробно мне рассказала все. Все, как было, и мне стало по-настоящему страшно. В деревне на этой почве повесился юноша после армии. Знаю доподлинно еще несколько случаев, когда парни — уже мужчины, не женятся по этой причине. Муж переживал еще сильнее меня. Пошли к сексопатологу, но это ни к чему не привело. Разыскала ряд книг, но книги — одно, а на практике часто другое. И состояние сына ухудшилось, член перестал подниматься даже при объятиях, а не только перед сношением. Девочка плакала, т. к. сын перестал с ней встречаться. Я бросилась к бабкам, пошла к одной, хорошо знакомой с детства женщине. Она и сказала: «А ты никуда не бегай, а лечи сама!» Как? Чем?.. «Ласками своими, стань ему на время женой!» Для меня этот совет был словно гром среди ясного неба. Есть от чего прийти в замешательство. Но мы обстоятельно все обговорили с ней. У нее, Оказывается, кое-какой опыт был. Все обговорили с мужем, и он уехал «на курорт». Уехал, чтобы не смущать и не мешать. Только я и сын _ Знаем, что нам стоило найти общий язык и прийти к согласию. И вот она — счастливейшая минута, моя и сына, и мы ее никогда не забудем… X… сына встал. Да, да, да — х…, х…, х..! Я не хочу никаких замен. Я смотрю в глаза сына, наполненные счастьем и радостью, и слышу его стон: «Мама, мамочка! Он же лопнет, треснет, мама!» Ах… действительно, как кол вересовый, твердый, длинный, толстый. Только женщина может оценить красоту его!!! Не лопнет, не треснет, родной мой, — мы ему не дадим. И было первое половое сношение, потом второе, третье. В эту ночь мы не сомкнули глаз. А днем я кричала в телефонную трубку и ревела, как белуга: «Милый, родной мой, он е… меня, е…, е..!» Через два дня сын пошел к девушке и пришел в слезах. Плакал как маленький мальчишка, не стесняясь. Пока шел к ней, рассказывал сын, х… всю дорогу стоял, она быстро разделась и легла. И вот как увидел всю ее божественную красоту, он стал обмякать и лег. Мы оба приняли ванну и легли в постель. Я нежно гладила сына, потом стала ласкать х…, и вновь сын е… меня всю ночь. И я поняла: надо, чтобы девушка так же спокойно, нежно приласкала бы его, чтобы не от него, а от нее шли ласки. Милая, она его искренне любила и любит. Она приняламое предложение, и какое же было удивление сына, когда, придя с работы, он увидел нас обеих в легких летних халатиках. Этой ночью мы в постели были втроем. Этой ночью девочка убедилась в правоте слов своего возлюбленного: «С мамой у меня все получается», — убедилась, ибо увидела все своими глазами. Еще несколько часов, и спальня огласилась несильным криком: «Ой, больно!» Финал вы знаете — их сынишка пошел в первый класс. 

У меня есть муж и любовник — мой сын, у мужа я, его жена, и любовница молодая сноха. Когда нам дарят со снохой ласки мужчины наши, то у нас «вырастают крылья», но они вырастают и ничуть не меньше, когда мы дарим друг другу ласки. Вот такая история приключилась со мной и моими близкими. Может быть, я нарушила все моральные устои, но зато я спасла сына, его любовь…Из письма в газету «Двое» (№ 3 за 1992 г.) 

…Но есть у меня проблема, с которой мне никак не удается справиться, которая отравила всю мою жизнь (и если б только мою, не было бы так больно) и которая, по всей вероятности, является одним из главных виновников моих тяжелых депрессий. 

Собственно говоря, ради нее я и пишу к Вам. С первых дней супружеской жизни не заладились у нас интимные отношения с женой. «Тугой» темперамент у нее, быстрые эякуляции у меня — все заканчивалось раньше второго горба пика (если вспомнить Вашего двугорбого верблюда), жена не успевала получать удовлетворения. И не то, чтобы я был безграмотен в этих вопросах; прочитал, кажется, все, что печаталось у нас в стране об этом. Знал, что и как должен делать настоящий мужчина, когда он вступает с женщиной в определенные отношения и чьи интересы он должен ставить выше своих — иначе не страдал бы, а был бы счастлив по-животному в одиночку. Но, несмотря на мои старания, совместить горбы-пики удавалось нечасто. После первых пяти-шести лет супружеской жизни в наших отношениях возникла трещина, начались размолвки, жена не скрывала своего разочарования. Но я все же надеялся, что все образуется, ведь у нас все хорошо получалось, когда предпринималась повторная попытка. Пока я был молод и здоров, пока семейные обязанности по дому нами обоими переносились легко, повторная близость была не такой уж недостижимой, хотя в силу разных причин либо я, либо жена к нейне были расположены всегда. И, значит, у кого-то из нас был повод остаться недовольным. 

Ну, а затем долгие годы моей болезни, когда было не до гармонии в интимных отношениях, вопрос стоял серьезней — как выжить. Можно представить, что перенесла жена за эти пять-шесть лет, с двумя ребятишками на руках, с больным мужем, но не мужчиной. И вот теперь, когда я стал возвращаться к нормальной жизни, когда возникла естественная потребность восстановить в полной мере супружеские отношения, я с ужасом обнаружил, что мои возможности стали еще скромнее и второй горб-пик стал еще дальше. Силы на новую попытку если и появлялись, то спустя такое время, когда она уже не могла считаться повторной и теряла всякий смысл для жены — видать, сказывается возрасти перенесенные болезни. Жена полностью разуверилась, неохотно идет на контакты, теперь и она обзавелась неврозами, возникли проблемы со здоровьем. Для меня интимная жизнь превратилась в пытку. Два года хожу по сексопатологам и пока все безрезультатно, взаимная радость — очень редкий гость на нашем супружеском ложе. А какие обычно царят настроения на нем, описывать не хочется. Огромное чувство вины перед любимой женщиной за ее загубленное здоровье, за ее несостоявшееся семейное счастьеощущаю ежеминутно. Борьба с депрессиями отнимает очень много сил. Какая атмосфера в семье — догадаться не сложно. Встал и, в принципе, решен вопрос о разводе. Сдерживает возраст детей, нерешенные бытовые вопросы (квартирные). Уйти из семьи, вместо нормального отца стать телефонно-воскресным папой, потерять любимую женщину и при этом знать, что на создание другой семьи (если уж не удастся сохранить эту — чего я больше всего на свете не хочу) ты также не имеешь права (зачем, если не можешь дать женщине то, что должен согласно своей биологической природе) — это еще надо пережить. Несостоявшийся муж и мужчина — нести это клеймо по жизни далеко не просто, постоянные заклинания о приоритете духовного над телесным помогают плохо (да и жену не пригласишь медитировать об этом вместе с собой.) Ну, да ладно, это моя судьба и мой крест, если выпадет — буду нести его как смогу и сколько смогу, к себе сочувствия не ищу. Но если б при этом знать, что после моего Ухода у жены возрастут возможности найти свое счастье! Скорее всего наоборот — удвоятся бытовые проблемы, возрастут нагрузки по воспитанию детей и т. п. Ну, а как отразится все это на детях, Вы прекрасно представляете, я это понял по книге. Лично мне одна мысль о том, что я и мой сын будем жить по отдельности, просто невыносима. Поэтому я должен сделать все, чтобы сохранить семью, пока есть еще душевные силы у меня, и пока степень отчуждения у жены ко мне не стала непреодолимой. Не нужно мне огромного наслаждения (я согласен вообще ничего не иметь!), не нужно мне большого прилива сил на утро (я согласен сдыхать от изнеможения и ползать на коленях от усталости!), но пусть у меня появится возможность для повторной попытки, чтобы сделать жену счастливой хоть раз за ночь! Сколько раз в минуты отчаяния и депрессии перечитывал я эти страницы, и как сильно сожалел, что Вы не написали о том, как этого достичь! Наверное, таких пар супружеских, как наша, много — горько и обидно. Мысленно я неоднократно обращался к Вам, а вот сейчас нужно обратиться письменно, и я с трудом сдерживаю волнение. Я не буду подбирать слов, для того чтобы убедить Вас, как это важно для меня сделать жену счастливой и не дать развалиться семье, все равно не сумею найти нужных. Я просто обращаюсь к Вам с этой просьбой, прежде всего, как к мужчине, тогда не нужно много слов о той ответственности, которую мы несем за наших жен, детей и семью. И как мужчина, горечь в ситуации, когда не только не можешь предотвратить несчастье самых близких людей, но и являешься прямым виновником этих несчастий. Трудно находить силы, чтобы жить дальше с такой тяжестью в душе. Очень Вас прошу, помогите! Ну, а если мне, в конце концов, повезет и я сохраню семью — считайте меня вечно Вам обязанным и можете располагать мною в полной мере. Я буду готов сделать для Вас все. И простите меня, если просьба моя показалась Вам бестактной или слишком настойчивой, и если я принес какие-то хлопоты Вам. Мое стремление сделать все от меня зависящее по-человечески можно понять. 

С уважением к Вам и надеждой — (Фамилия, имя, отчество). 

Р. S. Вкладываю конверт с обратным адресом друга, но на свою фамилию. Возможны как переезд на новую квартиру, так и мой уход в холостяцкое общежитие, и я не хочу, чтобыВаш ответ затерялся. Да и от жены пока все держу в тайне, ей лишние волнения ни к чему. На всякий случай сообщаю свой личный адрес.Выдержка только из одного письма, присланного автору «Трех китов здоровья» 

Не знаю, как выглядят эти авторские эпиграфы перед моим повествованием с точки зрения чистого искусства. Мой четвертый муж, режиссер любил слово «темпоритм», он употреблял его всюду, даже в постели, так он, наверно, счел бы эти предварения затянутыми. — Но если с позиций дела судить, об этих вековечных эмоциях, возникающих из-за отсутствия мужской силы, то тут все верно. И раньше люди, мужчины и женщины, страдали, если сталкивались с ее недостатком, и сейчас многие готовы буквально на все, вплоть до инцеста (кровосмешения) пойти, лишь бы обрести физическую готовность совершить полноценный половой акт. 

После Настиного рассказа не первый уже день в ушах у меня так и звенит жалобный заячий, почитай предсмертный вопль несчастного безумца: «Нечем чем!» Конечно, очень хорошо случилось для Насти, что в решающий момент Николай оказался импотентом (да и для него самого это явилось даром судьбы, потому что в противном случае Егор убилбы его на месте, это однозначно). Но в собственном понимании Николая вышеозначенная несостоятельность, безусловно, оказалась в общем-то под стать духовной и физической смерти, явилась полным крахом даже не главной, а единственной идеи и мечты всей жизни: обладания Анастасией. Жаль дурачка, но полагаю, он не переживет этой позорной во всех смыслах ситуации и вскоре попадет в милицейский морг его неопознанный труп с изрезанной грудью, а, значит, слетит с неба еще одна звездочка. Такая вот в конечном счете случается цена потенции или импотенции. 

Но почему же так непредсказуемо получается у биологического существа человека? Ведь у других биологических видов (котов, петухов, обезьян, змей, быков, наконец, перечисляю сумбурно) подобной проблемы нет и в помине! Подошло время, подвернулась удобная ситуация — копье на изготовку и победа одержана! И не надо говорить, что там случка хорошо получается ввиду отсутствия у них стрессовых ситуаций, не надо! Самцы сразились до крови, насмерть, рога друг другу обломали — и пожалуйста, самочку уводят с собой и тут же кроют полноценно. 

Разберемся. Только учтем, что это мучительная проблема далеко не только для мужчин. 

Уж кто-кто, а я от своих пациенток за полвека работы в гинекологии каких только слов о «мокрых ремешках» вместо «твердого огурца» ни наслушалась, какие исповеди чуть ли не безумные приняла!.. Естественно: женщина вожделеет, разогрелась, глаза на лоб лезут, а тут — мимо! Что? Как? Почему? Не у всякой хватает ума понять, разобраться, перевести ситуацию в спокойный тон. Сколько разводов происходит из-за этого! Сколько бедняжек в психушки попадает! 

Как врач скажу уверенно, что только у каждого пятого мужчины, кто обращается по данному поводу к сексопатологу, обнаруживается дефект организма. Это могут быть закупорки сосудов в области таза, в том числе и у предстательной железы. Это могут быть нарушения обмена веществ, в том числе и диабет, это могут быть последствия хронических болезней почек и печени чаще всего как результат наркомании, алкоголя, никотина или неверно выписанных медикаментов. Это может быть следствием повреждения определенных зон позвоночника и т. д. и т. п. Да, у каждого пятого, кому «нечем чем», причины кроются в организме, и существуют вполне достоверные способы их физического излечения. Но четыре пятых-то?! У них-то все почки- косточки в порядке, и тем не менее… А ведь четыре пятых — это миллионы и миллионы мужчин и, значит, столько же обездоленных, «не обслуженных» женщин! Они-то из-за чего маются? Из-за основной разницы между людьми и животными: из-за наличия коры головного мозга. 

Стресс для человека, в том числе мужчины, означает во многом иное состояние, чем для быка, к примеру. Что для хряка свиной визг или для петуха куриное кудахтанье? Всего лишь форма самочьего самовыражения. А для мужчины? Грубое слово или бестактная насмешка и — бац! — отрубила подруга, как топором, своему другу, бывает, и охотку, ивозможности. Не понимает, что мужчина — он тоже человек, от состояния нервной системы у него тоже многое зависит, почти как у нас. Прояви к нему внимание, уважение, окажи поддержку — да он таким могучим любовником себя проявит, что ахнешь! 


Страница 6 из 15:  Назад   1   2   3   4   5  [6]  7   8   9   10   11   12   13   14   15   Вперед 

Авторам Читателям Контакты
    На сайте http://rat.in.ua/ вы найдёте наклейки на авто в Украине.