Главная
Каталог книг
medicine

Оглавление
А.Сидерский - Третье открытие силы
Юрий Андреев - Три кита здоровья
Энциклопедия сексуальности человека
Бенджамин Спок - Ребенок и уход за ним
Майкл Оппенхейм - Энциклопедия мужского здоровья
Фоули Дениз и Нечас Эйлин - Энциклопедия женского здоровья
С. С. Самищенко - Судебная медицина
Рим Ахмедов. Растения – твои друзья и недруги
В.Ф. Тулянкин, Т.И. Тулянкина - Домашний Доктор
Клафлин Эдвард - Домашний доктор для детей (Советы американских врачей)
Карнейц - Йога для Запада
Джеймс Тайлер Кент - Лекции по гомеопатической MATERIA MEDICA
Андреев Ю.А - Мужчина и Женщина
Елисеев О М - Справочник по оказанию скорой и неотложной помощи
Марина Крымова - Баня лечит
Цзиньсян Чжао - Китайский цигун - стиль 'Парящий журавль'
Светлана Ильина - жизнь в любви
Носаль Михаил и Иван - Лекарственные растения и способы их применения в народе
Дильман В М - Большие биологические часы
Пляжная диета
Джордж Вандеман - ВАША СЕМЬЯ И ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ
Силли Марла, Эли Линн - Летающая домохозяйка: Телесный хлам
Эджсон Вики&Марбер - Йен Целительная диета
Наоми Морияма, Уильям Дойл - Японки не стареют и не толстеют
Иванова К - Принципы и сущность гомеопатического метода лечения
Джиллиан Райли - Ешь меньше. Прекрати переедать
Лиз Бурбо - Слушайте свое тело, вашего лучшего друга на Земле
Брегг Поль - Чудо голодания
Шубин Андрей - Сексуальные игры
Сатпрем - Мать, Солнечная тропа
Ферейдун Батмангхелидж - Вы не больны, у вас жажда
Йог Рамачарака - Хатха-Йога
Сантэм Ар - Методические материалы йоги

— Нечем чем! — и жалобный крик: — Нечем чем! Нечем чем! Как же так. Господи?! 

Он вскочил, лицо его было искажено. Натягивая брюки, он рванулся в прихожую. Не помня себя, почти ничего не понимая, я встала и оперлась о стол. В этот момент в дверь коротко и быстро несколько раз позвонил Егор: это был его условный сигнал, так он сообщал, что явился и хочет, чтобы я ему открыла сама. Я стояла, не имея сил ни двинуться, ни что-либо произнести. Щелкнул замок: Егор вошел в прихожую. Молнией сверкнула мысль: там этот… с ножом! 

— Егорушка! — опрометью метнулась я за дверь… В коридоре на полу, скрючившись, сидел Николай, на его ногах уже были сапоги, он сидел недвижно около своего ножа. Над «гостем» в позе вопроса стоял Егор, глаза его, обращенные вниз, были холодны. Я уже однажды видела их такими, когда мы столкнулись с юным курящим в трамвае хамом. Что сделал тогда Егор, я не успела заметить, но бьющегося в спазмах и испускающего пену на полу его увидали все дотоле безмолвные пассажиры, и нам пришлось поспешно сойти прочь под их истерический лай… 

— Милицию привлекаем? — спокойно спросил у меня Егор. — Нет! Нет! Нет! — вихрем пролетела мысль о последствиях новой встречи с милицией для этого бедолаги с ножом! 

Николай вскочил на ноги: 

— Зачем мне жить? Зачем мне жить? — лицо его было искривлено, из горла вырывались клокочущие звуки. Вдруг он с треском разорвал на груди рубаху и заточкой стал резать-полосовать себя по голому телу, хрипя: — Зачем жить? Зачем мне жить?! — он бросил нож на пол и согнулся, прикрывая ладонями сразу набухшие кровавые полосы на груди и животе. Я охнула, а Егор спокойно снял льняную скатерку со столика в прихожей, развел его руки и наложил ткань на раны. 

Потом он засунул болтающийся конец скатерти ему в брюки и за плечи вывел на площадку в парадную: 

— Вот твой мешок, матрос, а вот и бушлатик. Натягивай и топай. Все. Полный дембель. — Его же перевязать надо, раны дезинфицировать! — . вскричала я, кидаясь к ним. — А это уже его проблемы, — жестко возразил Егор — Топай, топай, красавец, курс зюйд-вест! 

Не поднимая глаз, Николай влез в подставленный Егором ватник, взял рюкзак за одну лямку и пошел. Егор захлопнул дверь и дважды со щелчком повернул замок. Слезы принялись душить меня, я зарыдала в голос, прислонясь к косяку. Егор приобнял меня за плечи: 

— Кто таков? Он обидел тебя? — Женишок прежних лет. Несостоявшийся. Отсидел. Пришел права предъявлять. — Меня колотило у него на груди. Я говорила отрывисто, то замолкая, то подвывая странным, не своим голосом. Детонька моя, ну не расстраивайся ты так из-за этого жениха. Пришел и ушел. А ты у меня вот какая редкостная: не из-за каждой тетки мужики харакири себе норовят устроить! Я заревела просто в голос: — Он хотел… Он ножом мог и тебя, и меня!.. — Ну, пойдем-пойдем, моя деточка, умоем рожицу, успокоимся и приготовимся с тобой к новым приключениям. — К каким еще новым приключениям? — слезы снова брызнули у меня, как плотину прорвало. — Хватит с меня, хватит! Я хочу жить тихо, спокойно, чтобы никто больше нам не мешал, в нашу жизнь не вмешивался! — Да и я хочу, но уж такая ты историческая женщина что без историй не можешь. 

О, Боже, насколько же он оказался прав!.. Но на этот раз беда пришла не из внешнего мира, а из недр моего собственного потрясенного, и страшнее ее мне трудно даже что-либо представить: Егор ушел от меня. 

Из-за меня. 

Я до сей поры жила и не могла нарадоваться тому, как складно наладились добрые отношения у Егора с Ольгой и Максимом. Конечно, дело было в том, что он их не воспитывал, он просто жил с ними, как с равными собеседниками, как с соратниками по общему семейному делу. Они были для него хоть маленькими, но людьми. Сердце мое пело и ликовало, когда они с Оленькой, к примеру, наводили порядок в ее кукольном царстве («Сама-то подумай своей головою, как же Марианка сможет в гости к Мишке пройти через завализ этих тарелок? Значит, надо эти тарелки убрать куда-то. Согласна? А вот куда, давай помаракуем вместе. Нужен специальный буфет? Нужен! Зови Максима, будем мастеритьс ним буфет…») 

Конечно, я несколько удивилась, когда однажды увидала в углу детской комнаты сваленные ящики и бухты с канатами: неплохо было бы и со мной посоветоваться предварительно. Но Егор так чистосердечно объяснил, что неожиданно сегодня днем получил какие-то премиальные и так же неожиданно по дороге Домой наткнулся в спортмагазине на комплект тренировочных снарядов для детей, что я не стала на него сердиться. А уж когда запоздало мелькнула мысль, что затраченной суммы ему вполне хватило бы на полную и современную экипировку, что было бы совсем не вредно по его директорскому положению, я еще и еще раз оценила его преданность семье, его отцовский подход к вверенным его опеке детям. Моим детям, которые стали и его собственными детьми. 

Вот в этих канатах, перекладинах, лесенках, скамеечках и шведской стенке и был сокрыт конфликт, который вспыхнул как будто вдруг, но в самом деле тлел уже исподволь:Максим не очень уж старался тренироваться, а Егор был неукоснителен в своих требованиях. Коса нашла на камень. Но, может быть, причина лежала глубже? Ведь Максим былревнивым мальчиком, и в душе его зрела обида: своего отца в кругу семьи он практически не знал и не помнил, и он был единственным центром внимания. Потом появился Олег, который — хочешь не хочешь — лишил его монополии на исключительность. Затем возникла Олечка, и круг моего времени, предназначенного ему, еще сузился. А тут вот вошел в нашу жизнь и Егор… И не просто внедрился, но вошел как ее хозяин. В семейной иерархии Максим отодвинулся далеко назад со своего исключительного прежде центрального места, и внимания моего стал, естественно, получать меньше. И его подспудная ревность оттого еще разгоралась, что не мог он не видеть, не чувствовать, как мы с Егором были счастливы своей любовью. Я не психолог, в тайны его подсознания внедряться — не моя профессия, но теперь я глубоко уверена, что обида, горечь, ревность, чувство собственничества на мать, зависть к чужаку и другие темные чувства вполне иррационально взрастали в его маленькой уязвленной душе и шевелились там, как клубок ядовитых змей. 

И вот все сошлось, как нельзя хуже: Максимка с громким ревом прибежал ко мне на кухню жаловаться: «А чего он меня заставляет? У меня рука болит, не могу я по лестнице забираться! А он меня, как раба несчастного мучает!» и рев во все горло, с настоящими горькими слезами. 

Было это как раз накануне «события», проще говоря, моей менструальной протечки. В общем-то издавна зная за собой повышенную обидчивость в эти дни, я старалась держать нервишки в кулаке. Но здесь, после недавней встряски-встречи с двухметровым Сашей-рэкетиром, после «визита» Николая, который в полуметре от меня ножом в кровь исполосовал свое тело (а мог бы мгновенно насадить на сверкавшую заточку и меня, а мог бы ударить в спину и Егора, когда тот проходил мимо него), после всего этого и переднадвинувшимися месячными я сорвалась. И сорвалась безобразно! Я принялась утирать мокрое лицо мальчика фартуком: — Не кричи! Никто тебя не заставляет. Какая у тебярука болит? — Эта, нет эта, обе болят! 

Появившись на пороге кухни, Егор насмешливо проком монтировал: Хорошо, что у нас только две руки, а то болели бы все четыре. — Замолчи! взорвалась я. — Должна же у тебя быть какая-то жалость? Не машина же он в самом деле! У Егора удивленно поднялись брови: можно ли пререкаться в присутствии детей? А меня понесло: — Да не все же способны быть такими правильными, как ты! Могут же быть у человека слабости! Все! Хватит! Максим, иди, отдыхай! Торжествующий Максим, у которого мигом высохли слезы, направился мимо Егора к себе, но тот жестко взял его за плечи: — Да мужчина ты или фуфло? — Пусти! Пусти меня! Не трогай! — вдруг завизжал как укушенный мой сыночек и сталвырываться из его рук. — Пусти его немедленно! завизжала и я, потеряв от ярости разум. 

Разгоревшимися глазами, молча смотрел на меня Егор: такие сузившиеся зрачки могли бы и металл прожечь! Ничего уже не. понимая, не соображая, я подскочила к нему и освободила от его захвата ребенка: — Максим иди к себе. В туалет и в постель немедленно! 

Мальчик метнул мгновенный торжествующий взгляд поочередно на Егора и на меня и с лошадиным топотом помчался по коридору. Пушечно грохнула за ним дверь в детскую. Аменя несло: — Ты кто такой? Судья, прокурор и палач в едином лице? Да посмотри ты на свои ручищи и сравни с его плечиками! — Я отец, — медленно, каким-то ржавым голосом произнес он. — Мое дело — вылепить из него мужчину, а не слюнтяя, мамсика. — Не смей так говорить! (О, Боже, неужели это я так визжу?!) С собственным ребенком ты бы так не посмел поступать! Садист, а не отец! — Ты знаешь, что слова имеют смысл? — все так же медленно, все тем же ржавым голосом спросил он. — Знаю! Все знаю! Нельзя такс ребенком обращаться! Это тебе не солдат. Пора бы уже с воинскими привычками расставаться. Добрее надо быть, добрее! — Доброта — это лентяя ростить? Отец таким должен быть, по-твоему? — Максим — не лентяй! Нормальный ребенок. Надо же понимать особенности переходного возраста! — От нуля и до трех — вот И весь переходный возраст а потом… Впрочем, прекратим базар. Если в семье нет одной линии, значит, нет семьи. — Думай, как тебе угодно! — Да. Я буду думать, как мне угодно, — с какой-то мучительной интонацией согласился он и вышел. А я осталась грохотать посудой и швырять сковороды с места на место. О, дура, какая дура! Я думала, что знаю Егора, примеряла посебе: побесилась, шумнула, отойду, в конце концов. А для него слова действительно имели первозданный смысл, он понимал их так, как они прозвучали, обстоятельства их возникновения для него роли не играли. Ну что бы ему обнять меня, утешить, дескать, кончай, женушка, бузить и напраслину нести? Я покричала бы еще, пофыркала, поплакала, наверное, немного, и все кончилось бы. Нет, он был другой, он слова принимал всерьез. Нельзя было обижать то, что составляло его убеждения, его честь, унижать его нельзя было категорически! По-видимому, мой прежний опыт обращения с мужьями и другими мужчинами был дефектен, потому что они не ценили в себе мужчину. Самолюбия и самолюбования у них хватало выше головы, а вот понятия о чувстве чести они лишены были напрочь. 

Негромко хлопнула дверь… «Ладно, проветрится, успокоится, все наладится. Максим и впрямь любит сам себе поблажки устраивать». Я пошла в комнату — сердце схватило, как резкая зубная боль: на столе белела записка. Бросилась к ней: «Либо я отец со всеми вытекающими, либо нет. Ребенка надвое рвать не стану. В семье должен быть один общий закон. Иначе вырастет урод. Это не для меня. Детям скажи, что меня вызвали в командировку. Прощай или до свиданья — жизнь покажет». 

О, что со мною было! Ощущение полной неправдоподобности случившегося, кладбищенская пустота в комнате, вакуум в душе, противоестественность одиночества, которое яощутила сразу — кто мне нужен после Егора? Метнуться на улицу, догнать, вернуть? Но я знаю его твердость! А как теперь будут дети? А что я скажу людям? Родителям?.. Оглушенная, я лежала на кровати. На нашей с ним пустой постели. Встала, как побитая, постаревшая на сто лет. Шаркая тапочками, машинально прошла в детскую, молча уложила Максима. Он тоже молчал, мы не произнесли ни слова. Со вздохом я погладила его по голове, он судорожно вздохнул, обнял мою руку, положил под свою щеку… 

Не буду говорить, как провела я эту ночь, как, разбитая на осколки, собирала по частям себя утром на работу, как едва-едва волоча ноги вышла, старая и бесцветная, утром с детьми, необычно примолкшими. На работе я постаралась миновать все возможные встречи с коллегами, но этого не удалось, и мне пришлось достаточно резко оборвать несколько участливых запросов о своем состоянии. Из кафедрального кабинета я не хотела, не могла, не имела права звонить ему на работу: все сразу бы обратили вниманиена мой мертвый голос и раскрыли бы свои уши-звукоуловители. У телефона-автомата в коридоре без конца толпилась очередь студентов. Я вышла в большую перемену на улицу: о Боже, ни одного целого аппарата в округе — здесь прокатилась бесчинствующая орда вандалов. Пришлось дойти до станции метро. Лихорадочно набрала я номер его рабочего телефона. Угрюмое: 

— Вас слушают. — Егор, это я! — У меня совещание. — Когда тебе позвонить? — Зачем? — Как… зачем? — в моей душе все оборвалось, да и я сама полетела куда в пустоту. — Инкубатор по выведению оболтусов потенциально взрывоопасное устройство. Это не для меня. — Максим не оболтус!.. — Пока — да, но станет им скоро и необратимо под крылом наседки, убежденной в своей правоте. — Ты меня оскорбляешь? Ты меня уже не любишь? Я говорю святую правду. Извините, у меня совещание, — и частые короткие гудки в трубке… Я пошла, куда глаза глядят. Нет, неверно: я двинулась, как слепая, ничего перед собой не видя. Я задыхалась от обиды, от его жестокости. Очевидно, я говорила вслух, потому что встречные на меня удивленно оглядывались. 

Не стану рассказывать о своей последующей жизни: это была болезнь, сродни тяжкой психической депрессии. Жизнь? Нет, я не хотела жить, я только механически передвигалась, выполняла какие-то функции и все время разговаривала с Егором. Нет, я уже не спорила с ним, я только его спрашивала: как же ты мог, такой сильный и правильный, такжестоко обойтись со мной? Разве моя вина столь велика, что я заслужила смертный приговор? Наверняка, все дело в том, что он разлюбил меня. Зачем я ему — взбалмошная, уже не молодая, с двумя чужими ему детьми? Воспользовался поводом, чтобы сбросить с ног своих гирю и благополучно поплыть дальше… 

А ночи… Эти пустые, бессонные, бесконечные ночи в той постели, — где познала я столько его безмерных, безумных, страстных ласк… Утром я не могла даже глянуть в зеркало на ту тусклую, старую, малознакомую женщину, что смотрела на меня. Сплошь да рядом я вынуждена была крепко прижимать левую руку к груди: сердце мое болело тусклои непрерывно. Эта боль доказывала мне, что я еще не конченный труп. Врач, вызванный на дом, выписал бюллетень сразу: анемия, резкий упадок жизненных сил. Сколько разных лекарств в рецепте было выписано, а нужно-то мне всего только одно: доброе слово Егора. Что хорошо было в этом бюллетене, так официальная возможность не видеться ссослуживцами, не слышать соболезнующих вопросов. Боже мой, что же это делается с гордой и независимой красавицей Артемидой?.. Я попыталась преодолеть себя: накрасилась, нафабрилась, сходила в парикмахерскую. Лучше бы не ходила! Что значат завитые букли над этими мертвыми глазами? Что такое макияж на старых тусклых щеках? Худо мне было, как если бы одного человека разодрали надвое. Дети жили притихшие, слушались меня беспрекословно, а уж какая работа шла в их головенках, могу судить лишь приблизительно. Но шла несомненно. Первым свидетельством явился вопрос Ольги: 

— Мамочка, а когда Егор приедет? — Не знаю, доченька. Он далеко и надолго уехал. — А ты пошли ему телеграмму, чтобы быстрее возвращался. — А для чего? — Так веселее с ним. И вообще. Пускай тебя полечит. Очень серьезно я ответила: — Конечно, доченька. Я бы очень хотела, чтобы он полечил. Далее воспоследовал неожиданный для меня вопрос Максима: — Скажи, мамочка, когда Егор приедет? — А тебе-то он для чего? Ведь он тебя ругает. — Да уж пусть ругает, зато Женька из третьего подъезда отстанет. А то он видит, что Егора нет, и посулил: мы тебя, поросенка, повытрясем, лучше сам деньги принеси. Я возмутилась: — Так я пойду к его матери, поговорю, как следует! — Чего к ней ходить, она не просыхает. — Как ты смеешь так говорить о взрослых? — Смею-не смею, она всегда пьяная. Женька ее не слушает. А Егора сразу послушает, как шелковый. — Ладно, зови сюда Ольгу, будем текст вызова составлять. 

И вот какой текст телеграммы мы «сообразили на троих»: Егор, любимый (это я), приезжай, надо маму вылечить (это Ольга) и толстый канат поправить (это Максим). Твои жена, дети. 

Я выпроводила обрадовавшихся Ольгу и Максима из комнаты, чтобы они не слышали, как я буду диктовать телеграмму по телефону в кредит: ведь адресат — в пашем же городе, а не далеко-далеко, как я им сказала. С трепещущим как заячий хвост сердцем набрала я «066» и продиктовала телефонистке текст плод нашего коллективного творчества. Было 17 часов 15 минут. 

Прошли сутки. Никаких вестей от него. У меня началась одышка. Спала я или нет ночью? Не знаю. Ведь я уже во всем разуверилась: если он откажется вернуться, может быть, он будет прав? Ведь был же он прав, когда твердо и до конца отстаивал свою правоту насчет Максима… И вот в 7 часов 15 минут утра щелкнул замок, открылась входная дверь, и в прихожей уверенно простучали такие знакомые шаги, и раздался веселый голос: 

— Команда проснулась или все еще в койках? После короткой тишины хлопнула дверь детской и по коридору с визгом промчалась Ольга: 

— Егор! Егорушка приехал! Мамочка, Макс, вставайте! Егор приехал! Вставайте! Вставайте! 

Как сомнамбула я поднялась, поправила волосы и прямо в ночнушке двинулась навстречу своей судьбе. Егор стоял около чемодана и испытующе глядел на меня. Олечка уже висела у него на шее и болтала ножками. Я, по-старинному говоря, пала ему на грудь и перестала существовать. Наверно, сознание на миг отключилось. Он поднял мое лицо теплыми сильными ладонями и стал целовать закрытые глаза. 

— Бедняжечка ты моя, глупая, — только и вздохнул он. — Твоя, только твоя, — едва слышно ответила я. — Уже умная. — А, Максим, дай пять! Что там у тебя с канатом случилось? Неужто от частого употребления стык муфты разболтался? — Разболтался, — улыбчиво согласился Максимка, пряча ладошку в его руке. Там мы и стояли вместе, не в силах оторваться друг от друга. Мой муж-счастье мое сбывшееся, лучшая моя половина, и вся моя семья. — А кто хочет подарки? — спросил Егор. — А может, тут и нету таких желающих? — Есть, есть! — замотала ножками Оля. — Ты — наш главный подарок, — негромко сказала я. — Верно, дети? — Верно, — очень серьезно согласился Максим. — Верно, верно! — закричала Олечка. — Папка Егор, открывай быстрее чемодан, а то мне надо сейчас на работу идти в садик. — Ну, что же, работа-дело святое. Давайте все вместе откроем чемодан. 

ОТ ЕГОРА 

…НЕ ПОЛЕ ПЕРЕЙТИ 

Эпиграфы к главе 

— Умеете ли вы играть на рояле? — Не пробовал, но думаю, что умею. 

Если фаллос каждый раз входит и выходит из наружных половых органов одним и тем же способом, длительный сеанс занятий любовью может быть скучным, но если мужчина знает, как разнообразить толчки и позы, долгий сеанс становится большим преимуществом. И не будет большим преувеличением сказать, кстати, что чем больше времени он имеет, тем легче ему будет сделать сеанс запоминающимся. «Тун Сюань Цзу» содержит поэтическое описание различных толчков, какие удобны в длительных сеансах занятий любовью: глубокие и мелкие, мелкие и быстрые, прямые и косые толчки никоим образом не являются однородными, и каждый имеет свой отличительный эффект и характеристики. Медленный толчок должен походить на дерзающее движение карпа, играющего с крючком: быстрый толчок — на движение стаи птиц, пробивающейся против ветра. Вставлять и вытаскивать, двигать вверх и вниз, слева направо, разделять промежутками или в быстрой последовательности, и все они должны быть скоординированы. Мы должны использовать каждый в наиболее удобное время и никогда не цепляться упорно за один стиль по причине нашей собственной лености или выгоды. Затем в книге подробно описываются 9 типов толчков: 1. Направлять вправо и влево, будто храбрый воин пытается порвать ряды врагов. 2. Двигать вверх и вниз, будто дикая лошадь брыкается в реке. 3. Вытаскивать и приближать, как стайка чаек играет на волнах. 4. Использовать глубокие толчки и мелкие, дразнящие удары быстро чередуя, как воробей клюет остатки риса в ступе. 5. Производить глубокие и мелкие удары в неизменной последовательности, как большой камень опускается к море. 6. Приближать медленно, как змея вползает в нору для зимовки. 7. Толкать быстро, как испуганная крыса бросается в нору. 8. Балансировать, затем ударять, как орел хватает неуловимого зайца. 9. Поднимать, затем погружать, подобно тому, как большая парусная лодка храбро встречает бурю. Толчки, производимые с различными скоростями, силой и глубиной, добавляют оттенки и нюансы удовольствия, которые усилят любовь мужчины и женщины. Вариации также дают мужчине метод контроля его эякуляции и поддерживают его фаллос твердым в течение соответствующего долгого времени.Из книги Йалан Члана «Дао любви» 

Сидит девица, думает, за кого замуж пойти? «За молодого-холостого? Нет у него никакого опыта, плохо мне будет. За вдовца? Свою жену заколотил, за меня примется, плохо мне будет. Пойду-ка за женатого: со своей женой справляется и мне хорошо будет». 

СКАЗКА 

Совсем допекли мужики Господа-Бога просьбами что-нибудь придумать — совсем-де их жены заели. Господь и придумал: завтра утром, говорит, приносите вон к тому старому дубу каждый свою жену в большом мешке. Ладно, собрались они все утром у дуба пораньше. Господь и говорит: развешивайте их по веткам, кому где удобней. Развесили. 

— Теперь, — велит, — идите по кругу, а как я хлопну в ладоши, бегите каждый к любому мешку, который напротив вас, и берите себе. Ясно? 

— Ясно, — отвечают. 

Ну, пошли. Кружил он их, кружил, раз! — в ладоши хлопнул. Они все и побежали разом каждый к своей прежней. 

— Мужики! Да вы что? Уговор-то другой был!.. 

— Э, батюшка, — отвечают, — у старой-то жены мы уже все насквозь знаем, а у новой-то какая еще новая зараза проявится! 

С тех пор и стали жить со своими — в ладу и согласии. 

Мы с Анастасией завели ритуальный «мамин день». Не всегда его правда, соблюдали в силу обстоятельств от начала до конца, но как принцип мы его выдерживали. Это означало, что бытовые хлопоты в субботу сводились до минимума («кому нужны разносолы, готовьте их сами!»). Желающих трудиться у плиты, в общем-то, не находилось, правда, однажды Максим поразил нас всех, сотворив из кипятка, порошка какао, сухого молока и сахарного песка вполне приличное подобие праздничного напитка. Все пили огненную жидкость да похваливали поваренка, а в округлившихся от восторга Олиных глазках авторитет брата возрос аж до неба. 

«Мамин день» означал, что мама либо трудилась по собственному желанию (вдруг ей захотелось вышить гладью на плече своей зеленой блузки двух играющих сиреневых стрекоз), либо читала, либо уезжала к родителям, либо отправлялась с подругой в парилку, а оттуда к косметичке, либо вела всю нашу команду в музей, планетарий или даже в кафе. «Мамин день» означал, что вечером я должен был пригласить ее на свидание, к которому она тщательно готовилась (наряд, макияж и т. д.), и мы отправлялись — по моемувыбору — на какое-либо зрелище («Вот так, дружок, и выявляются все дефекты твоего вкуса…») Ну, а уж после возвращения!.. Каждый раз это была вдохновенная поэма, где мне принадлежала честь скромного соавторства, не более. А назавтра — это была стряхнувшая с себя сто пудов бытовых забот, помолодевшая чуть ли не до девичьего вида женщина. 

В тот особо запомнившийся мне вечер я пригласил ее на прогулку по Неве в честь праздника белых ночей. В светлых одеждах, держась за руки, как студенты, мы шли Вдоль гранитных парапетов под призрачно-серебряным небом, пропитанным светом исчезнувшего за горизонтом светила. Рядом с нами текла празднично одетая толпа, обходя застывших с удочками чудаков. Это были приезжие — средних лет и дети, но в основном молодежь. Очень- очень приятно мне было двигаться ладонь-в-ладонь с любимой, столь прекрасной, грациозной женою, которая стала моей судьбой, моим счастьем! Она все время ахала от восторга, теребила меня и по поводу, и без повода. То ее внимание привлекалпереполненный прогулочный пароходик («Поехали, Егорушка, поехали!.. Ой, нет, такая очередь…»), то какие-то женские одежды, то музыканты, старательно наигрывающие на духовых крепко памятную классику. А мое сознание было и тут, и не тут. Гулевание — дело доброе и славное, но я никуда не мог деваться от ясного понимания того, что аз есмь муж, то есть защитник, кормилец и поилец этой удивительной женщины, столь совершенной телом и душой, вверившей мне жизнь свою и своих детей. Их благополучие — вот смысл моего существования. Да, конечно, мне должно быть интересно и здорово от трудов моих, так твердит Анастасия постоянно («Да действуй ты, Егорушка, по своему разумению, с кем тебе надо сближайся, с кем хочешь — разбегайся, уж на сатиновые трусики для тебя я всегда заработаю»). И однако — грош мне цена, мужику с головой и руками, если не буду я удачлив и богат — для своей семьи. И я благостно тек в праздничной толпе, но мысль моя не была праздной: да почему бы здесь, где по вечерам фланируют тысячи, десятки и сотни тысяч людей, не организовать торговлю прохладительными напитками, сладостями, пирожками? Почему в Берлине, к примеру, на народных празднествах все желающие могут купить с лотков станиолевые тарелочки с горячими сосисками со сладкой красной приправой, а в Сайгоне — орешки с зеленью? А у нас — ничего. 

Да, дела в Отечестве разворачиваются круто, это я испытал на своем хребте. Но, с другой стороны, какие просторы у нас для любой инициативы открылись! Так почему надо ждать, что наши же очевидные потребности должен удовлетворять какой-либо заокеанский Мак-Дональд или рвач из ближнего кавказского зарубежья, или должны их уродовать уклончивоглазые хмыри из местных, приторговывающие одной лишь водкой, не вынимая вонючего окурка изо рта? Гулять-то я гулял, но в сознании моем тем временем четкопрокручивалась идея, которую недавно высказала на собрании учредителей нашего хромающего на обе ноги картографического концерна Алевтина Сергеевна, экономист милостью Божьей: необходимо в структуру издательства ввести и коммерческие подразделения, ибо без постоянно притекающих в кассу наличных денег нам не дожить до лучезарного будущего… Так вот же она, эта наличка! Другое дело, как ее взять… 

— Егорушка, дорогой, ты здесь? — И здесь, и сейчас, мадам Филиппова! «Филиппова»? Что за новости? Кто таков? За кого ты меня еще норовишь выдать замуж? Мне, вроде, хватит уже по вашему брату скакать, пора с тобой угомониться. — А вот был когда-то такой великий булочник в Питере Филиппов… Она звонко рассмеялась: — Если уж выдаватьменя за чью-то тень, то давай уж за более густую: за Елисеева. Можно и за Нобеля: ух, я тебе премию оторву! — Ты прямо скажи: хотела бы сейчас испить квасу? — Да, мой господин, прямо отвечаю, без уклончивости. — А орешков погрызть? — Да, мой господин. — Мягкого мороженого полизать? — О, мой господин!.. — Чашечку кофе испить? — С булочкой или с пирожным? — С хрустящим хлебцем. — Ммм!.. — Ну, а если мы с ребятами откроем здесь такие ларечки, да еще с креслицами плетеными под тентами? — В Париже подсмотрел? — Нет, в Кабуле. Ну, что, готова стать мадам ля-Филиппова? Она прижалась ко мне мимолетно и вздохнула: — Гладко было на бумаге… 

О, как права она была! И если слизь хищную и долгорукую рэкетирскую (проще — бандитскую) мои афганцы с началом дела круто поставили на место, то куда труднее было осилить вязкий чиновничий пластилин!.. Но все это было позже, а сейчас, с наводки экономиста Алевтины ив движении за ручку по Дворцовой набережной с женою Анастасией я воочию увидел, где и как можно заложить весьма серьезный фундамент для благосостояния своего семейства и для финансовой поддержки своего картографического концерна. 

Но я возвращаюсь памятью к этой, одной из многих, но почему-то особенно запомнившихся прогулок: да, мы ходили и в театры, и на концерты, и в филармонию, но, грешен, вкус мой оказался не настолько изощрен, чтобы испытывать там такие же подъемы духа, какие были у Насти. Она-то, случалось, во время какой-нибудь симфонии буквально вцеплялась ногтями в мою пуку и говорила потом, в перерыве, насколько прослушивание со мною дает ей больше новизны и остроты впечатлений, чем слушание музыки в одиночку. Я-то, конечно, с готовностью соглашался, но для меня чаще всего серьезная музыка в большом зале была поводом лишь для расслабления, отдыха и отключения. Что тут поделать? Я читал как-то, что даже великий Чарльз Дарвин в своей «Автобиографии» с сожалением сообщал, будто не воспринимает высокого художества, что оказался не развитым в эстетическом отношении. Вот и моя жизнь оказалась в данном смысле не на высоте. А во время той прогулки сквозь белые ночи я наслаждался всесторонне: и призрачным светом, и сказочной архитектурой, и могучей рекой, и, главное, сердечной радостью от слияния с любимой женщиной. Что меня грело больше всего и наполняло чувством прочного устойчивого, внутреннего счастья? Тут я хочу высказать свое главное понимание возможности прочных супружеских отношений: я представлял себе две пересекающиеся в пространстве ракетные траектории или два прожекторных луча — вот модель большинства, к сожалению, браков. Встретились-пересеклись жизненные пути двух человек, вспыхнули на этом перекрестке ярким пожаром, а затем — их судьба относит друг от Друга, все дальше и дальше, и пожар этот, естественно, горит все тише и слабее, покаи вовсе не загасает. А что же нужно, что в идеале? Трассы, не перекрещивающиеся в одной точке и затем расходящиеся, но слившиеся воедино — на всю оставшуюся жизнь. 

Мне с Анастасией было очень хорошо, начиная с самой глубокой глубины души. Да, началось-то все для меня с того поразившего меня первого физического ощущения, когда на памятной новогодней вечеринке я пригласил ее на танец и почувствовал руками под какой-то невесомой кофточкой упругую, нежную, гибкую талию. Это восприятие волшебного женского естества — тонкая талия над сильными широкими бедрами, эта шелковая грудь, в которой я сразу растворился во время медленного танца, — вот где коренилось для меня начало любовного потрясения. 

Да, все началось с глубинного трепета при столкновении с этим совершенным телом, с этим несказанным чудом природы. Конечно же, ее симпатичное лицо, разумеется, высокий уровень доверительного внимания к собеседнику и развитый интеллект весьма облагородили и по-человечески преломили природу моего вспыхнувшего влечения и физического восхищения ею, но импульс пошел, как бы сказать, снизу, не от головы и даже не от сердца. Мне пришлось к моменту нашей встречи пересечь жизненные траектории не малого числа женщин, порождающих огонь в крови, иные из них, например, Дарья, обладали редкостной красоты точеной фигурой, но тот удар, который я получил, прикоснувшись к талии Анастасии, шел, очевидно, от излучения самой близкой моему естеству ее генетической субстанции, думаю, именно от нее. 

Что поделать: хотелось бы выглядеть потоньше в отношении филармонических концертов и смотреться подуховнее относительно мотивов первовлечения к Анастасии, но правда есть правда, и только она не подведет и не выставит меня тем, кем я в действительности не являюсь. Однако потом, когда я как никогда прежде крепко стал на якорь полнокровной физической радости с этой женщиной, началась трансформация и моего так называемого духовного мира. Четко могу сформулировать то, что впервые в жизни я, уже старый мужик, женатый-переженатый прежде, обрел в этом союзе. 

Во-первых, для нее свята была моя индивидуальность, моя особность. Предположим, что по своим качествам я — типичный верблюд. Да, не красавец, да, в трудах изнурительных и долгих наработал аж два неэстетичных горба, да проплешины на этих горбах видны, но ведь есть же у меня какие-то достоинства? Так вот, никогда не высказывалось сожалений в том, что я не есть, образно говоря, гарцующий вороной жеребец-двухлетка. Короче говоря, она приняла мою суть как данность, как полное мое право на жизнь согласно собственным установкам и собственному темпераменту. Да, разумеется, она так же, как и я, хотела моего совершенствования, освобождения от слабостей, но именно моего, и именно от моих, а не некоей трансмутации. 

Во-вторых, мое благорастворение, мое блаженство с нею заключалось в том, что это было состояние постоянной поддержки, заинтересованного одобрения, это было чувство союза и союзника. Господи, сколько сил, лет и даже десятилетий ушло у меня в прошлом на борьбу с партизанским движением в собственном тылу, когда прежние мои супруги хотели, чтобы я жил так-то и так-то, по их велению, а не по своему разумению. Сколько нужно было затратить времени, сил, чтобы вернуться в спокойное состояние, пригодное для нормальной работы, после подобных встрясок, объяснений и выяснений! Сколько возмущенных высказываний вытерпел я, например, в ответ на свой категорический отказ выслушивать за завтраком, когда настраивался на новый трудный день, причитания по поводу ухудшающихся жизненных обстоятельств в державе! 

Да, возможно, они и были правы по-своему: им нужно было сбросить пар и, вероятно, имеются на свете такие супружеские сочетания, где мужьям с утра оная информационная грязь интересна… И вот: хвала всем богам, Анастасия одобряла и всячески оберегала этот столь необходимый для меня ясный и бодрый утренний настрой. И не только сама поддерживала, но и детей стимулировала на доброе и веселое поведение за завтраком, то есть на полное отсутствие нервозности. Это малый пример, но так было повсеместно: она поддерживала меня. Могу сказать: если мне не создавать душевных помех, в чем преуспевали мои предбывшие, то в спокойном состоянии я выдаю 100 % своих возможностей, но если меня поддерживать, если искренне восхищаться тем, что у меня реально получается, если одобрять меня, то возможности эти возрастают десятикратно! Обычный мужчина становится суперменом, если в него верит его женщина. Жаль, что этого не знает значительное большинство жен: их недоброжелательная пилежка подрезает тот самый опорный сук, на котором держится гордость и преуспеяние их мужчин. 

Мне было очень хорошо в атмосфере радостной постоянной психологической подпитки. С непривычки даже очень хорошо и даже неловко: дескать, не по чину берешь, мужик!.. 

Если для меня подобная радостная эмоциональная подкормка была как бы долгожданной и дополнительной благодатью, то для Анастасии она явилась основой самого существования! Мужчина в основном живут головой, женщины — сердцем. Я понял твердо-натвердо, что Анастасию надо Хвалить, надо ею восхищаться, ей нужно говорить комплименты — по делу или без дела. Образно говоря, для нее мое одобрение было как смазка для механизма — без нее всю систему заклинивало. А, может быть, и более того, выполняло функции горючего для двигателя: нет бензина, нет и движения, разве что по инерции. И в системе этой счастливой взаимоподдержки совсем особое место — замечательноесо всех точек зрения! — занимал секс. Слава Богу, с самого начала все в означенной сфере у нас было в полном порядке! Недаром же буквально на глазах и помолодела, и расцвела она, как маков цвет, что, правда, имело и ненужные для нас обоих последствия: просто проходу не стало ей в транспорте и на улицах. Скольких желающих погреться у жаркого солнышка пришлось ей отшивать, счету нет, вплоть до глубокой «приязни» со стороны явно уголовной компании и ее отдельных выдающихся представителей. А чего стоил трагический фарс с предъявлением на нее прав этим бедолагой Николаем, вынырнувшим на свет божий из мрака пермских лесных колоний!.. 

Уже долгое время в кодексе моей мужской чести на одном из первых мест стояло обязательное и полное удовлетворение женщины. Оставить ее без оргазма, завершить встречу самому, а там хоть трава не расти — это, по моему глубокому убеждению, — акт эгоизма и злодейства, если даже не зверства. Но одно дело, терпение и добровольное притормаживание своих страстей во имя торжества страстей женских, умело-ремесленная предигра и стимуляция ее оргазма, но совсем другое Дело — упоение той радостью, которую ты творишь во имя ее восторга, ее солнечного взрыва! 

Да, я дарю Анастасии радость. Но гениальный парадокс заключается в том, что она подарила мне еще 1 большее наслаждение: моя радость от ее счастья стала намного превосходить мою собственную радость, и это 3 стремление дать счастье ей стало главной целью близости. В извечном природном акте я реализую себя не только в качестве биологического существа, но как венец творения — человек, способный к удивительному синтезу духа и плоти. Моя любимая женщина с моей помощью должна испытать оргастический взлет столько раз, сколько ей необходимо, и в этом, прежде всего, коренится мое физическое и душевное удовлетворение. 

Для обязательного и всенепременного решения этой задачи в любое время я должен обладать силой, многократ превосходящей ее силу. Где взять таковую? А внутри себя! И прежде всего — в недрах своей психики. 

Вот незыблемые постулаты мужской мощи. 

Первый. В моей природе нет и быть не может таких категорий, как половая недостаточность, слабость, вялость, импотенция и т. п. по той простой причине, что ты всегда можешь довести до белого каления и полностью удоволить доверившуюся тебе женщину не только посредством члена, но и всемерной лаской рук, объятий, языка, поцелуев, петтингом, прижиманием-трением ее причинного места о свое твердое бедро и т. д., и т. п. Уж если лесбийские игры способны приводить их участников в экстаз, то мужчина, простите, располагает еще и крупной козырной картой сверх лесбийского расклада. И это уверенное осознание абсолютной беспроигрышности своей лотереи, ощущение постоянного всемогущества своего многостороннего потенциала приводит к тому, что столь капризный, подчас непредсказуемый в поведении субъект, как «нефритовый ствол», всегда ведет себя в качестве дисциплинированного отважного солдата. Еще бы! Ведь за ним стоит организованная мощь всей азартной, хорошо обученной, победоносной армии. Естественно, что при такой установке на абсолютную непобедимость, дезертирство исключено как категория, и воин всегда готов к доблестным ратным подвигам — единоличным и в строю с другими солдатами — во имя полной и окончательной общей победы. 

Второй постулат. Любую воинскую операцию — во имя максимального успеха — следует тщательно готовить. Крайне необходимо, чтобы женщина тебя возжелала, о чем будет свидетельствовать увлажнение или обильная смазка ее чудесной «нефритовой пещеры». Без увлажнения, по-сухому ломиться в нее, на мой взгляд, варварство, дискредитация светлого праздника, превращение его в хулиганский дебош. 

Читывал я и не раз слышал о необходимой стадии «предигры», — умные разговоры, но какие-то технократически-технологические. Нет! Подготовку к близости надо начинать с воздействия на психику, через женскую милую головку, через ее сердечко задолго-задолго до сладостной встречи. Недаром молвится, что главный половой орган мужчины — это есть голова, а не, пардон, головка. Расположи к себе свою милую — с утра, еще перед уходом на работу, и этот элитный посев даст к вечеру чудесную жатву. Разумеется, я всячески за веселую, страстную, радостную, длительную предигру накануне самого акта близости, но необходимая для победы смазка требует не только и не столько физической близости, сколько прежде всего контакта душевного. И вот тогдато ты можешь разрабатывать сокровища пещеры так долго, как требуется ее хозяйке, ибо твой солдат, геолог и труженик будет передвигаться не как шлямбур во враждебной, обдирающей его каменно-сухой среде, но как бы в намыленной, благожелательно-поощрительной. 

Более того: даже если он почему-либо ведет себя поначалу не как «штык», а как сарделька, то в обильно-увлажненное влагалище он входит прекрасно (натяни только назад до предела крайнюю плоть), а уж там волнующее воздействие взбодрит дух и тело любого усталого рыцаря до твердости стального панциря!.. 

О способе китайских мандаринов удовлетворять женщину многократно без извержения семени, о котором сообщает в «Трех китах здоровья» Ю.А. Андреев, он предложил мне потолковать при случае особо, что я попозже, возможно, выполню. А пока: все вышеназванные постулаты суть способы, чтобы твоя женщина жила радостно, а ты сам чувствовал бы полнокровную счастливую гордость прежде всего за счастье, доставленное ей… 

Короче говоря, я был на подъеме, был могуч телом и радостен духом, благополучен женой, семьей и домом. Дела на работе (на работах!) сдвинулись с мертвой точки, и уже где-то невдалеке замаячил достаток выше среднего (и даже много выше среднего), как вдруг все это доброе существование было отброшено к черте, за которой меня и нас ожидал полный крах. Нет, причина была не в неожиданном менструальном психопатизме Насти, когда она с безобразными обвинениями обрушилась на меня после Максимкиных хныканий. Суть в том, что ко времени этой ее вспышки я уже в значительной степени утратил незыблемую опору внутри самого себя, и, как верно учат французы, здесь надо было «шерше ля фам» — искать женщину. 

Как?! При таком-то упоительном и гармоничном браке о котором лишь мечтать может каждый мужчина, пои такой-то замечательной умнице и красавице жене, на которую я мог положиться как на каменную гору и которую я неосознанно ждал всю долгую жизнь, искать причину разлада, едва ли не катастрофы в какой-то еще «фаме»?! 

Как-то мы с Настей обсуждали истоки ее прежних сложностей и неприятностей и пришли к выводу, что их основная причина коренится в том, что многим и многим людям не было никакого дела до ее интересов, что они были озабочены решением лишь своих задач, и если лично им нужно или хочется того-то или того-то, то сплошь да рядом они с чужим «хочется» считаться не будут. Какое дело, скажем, конкурирующей фирме до твоего процветания? Крайний случай здесь — уголовник, который отбирает или крадет нажитое твоим трудом, но и законопослушные граждане достаточно часто, ни в коей мере не нарушая уголовного кодекса, способны пустить твой поезд под откос. Итак, какую «ля фам» следует «шерше» в моей ситуации? 

Жизнь сложна безмерно, и если бы на меня ринулась бы в прямую атаку распролюбая красотка, то она где села, там бы и слезла. По своей мужской сути я сам могу быть только охотником, а не птицей, которую скрадывает охотник. Но Алевтина Сергеевна, экономист основанной мною фирмы, во-первых, в сексуальную атаку на меня не кидалась. Она была молода и хороша собой, но еще в детстве серьезно повредила ногу (я не вникал в эту историю) и навсегда осталась хромоножкой, причем этот дефект при ходьбе выступал весьма отчетливо, на каждом шагу перекашивая и уродуя ее фигуру. Она была незаурядно талантливым экономистом, обладавшим гибким, даже парадоксальным разумом. Об уровне ее профессиональной хватки свидетельствует хотя бы то, что она по собственной инициативе изучила тонкости именно полиграфической экономики, вникла в маркетинг картографического производства и дотошливо освоила противоречивую связь законодательных актов, связанных с издательским делом. Все это последовательно, системно, методично. Она пришла к нам позже других и числилась не соучредителем, но служащей, однако достаточно быстро стала незаменимым членом руководства, и мы со товарищи серьезно подумывали, не предложить ли ей войти полноправным соучредителем, внеся в качестве пая не деньги (паевой суммы у нее явно не было), но интеллектуальную собственность, то есть свои знания, талант и находчивость. 

Работать с нею мне было очень легко, она все понимала с полуслова, была исполнительна, пунктуальна, и если то-то и то-то назначалось мною на тогдато и тогда-то, то у меня и мысли не было, что она что-то напутает или забудет, — все совершалось в свои сроки. Но кроме безупречных сроков исполнения время от времени она восхищала меня точными и богатыми идеями. Именно она обратила внимание на сообщение в журнале «Вопросы истории» (!) о неизвестном историческом атласе Сибири, который был обнаружену нас же, в Питере, в библиотеке имени Салтыкова-Щедрина, и который отразил на четырнадцати картах эволюцию Сибири за триста лет после 1533 года. Она же обнаружила сведения об итоговой карте Российской империи, выполненной в Морской академии в 1746 году на нескольких листах и хранящейся в Музее Арктики и Антарктики (!). В результате этого и других изысканий небольшой атлас «Россия за тысячу лет» — из шестнадцати карт от конца IX века по наши дни был создан по ее предложению и принес фирме значительные дивиденды. В этом атласе университетские историки по моему заказу опубликовали сугубо фактографический комментарий к каждой из карт, и получилась впечатляющая, иллюстрированная история Российского Отечества, причем, без какой-либо навязанной, вымученной концепции: было достоверно и совершенно наглядно. Затраты на бумагу и полиграфию были сравнительно невелики, а спрос оказался большим. Мы неоднократно допечатывали новые тиражи. 

Так у нас с Алевтиной появилась общая книга, плод совместного замысла. При обсуждении итогов года господа учредители в качестве особого достижения фирмы выделили этот атлас (тем более, что на него посыпались и инвалютные заявки) и присудили за него премию и ей, и мне в размере трех годовых окладов! Сумма оказалась весьма приличной. Я сумел через новых знакомых, импортных оптовиков (круг деловых знакомств в связи с открытием ларьков на набережных очень расширился) купить два японских гигантских трехсекционных холодильника нежного салатного цвета. Один из них был торжественно водружен на кухне у Анастасии, другой — у Алевтины. Таковы были «призы» за нашу совместную победу. 

Когда я с бригадой привез ей домой этого красавца, мирового чемпиона бытовой техники, то впервые побывал в ее квартирке. Что сказать? Две небольшие комнатки в старом фонде после капремонта, и мы с трудом нашли в коридоре место для этого элегантного широкоплечего богатыря ростом много выше человека. Алевтина была в халатике, выглядела несколько растерянной. Когда мы прощались, она порывисто прижалась ко мне, спрятав лицо, потом тихо сказала: «Вы знаете, Егор, ведь никто никогда обо мне не заботился, всегда сама, всегда одна… Спасибо вам!» И не скрою, жалость, это всемогущее чувство сильных по отношению к слабым острой и тонкой стрелой неожиданно и сразу вошла в мое сердце. Да там и осталась… 

Я ехал домой в трамвае и время от времени мотал головой, чтобы освободиться от этой неожиданной напасти: я был счастлив с Анастасией, сознание мое было цельным, я жил без лжи и утаек, напротив, для меня стало уже важной привычкой делиться с нею всеми своими мыслями и чувствами, обсуждать все дела. Уже годы прошли, как я и не помышлял о том, чтобы бегать от жены на сторону (что было практически со всеми моими предшествующими официальными и неофициальными женами). Если верить старой легенде философа Платона, я нашел, наконец, свою заветную половинку и вот — трещина?! Я держу в мыслях и чувствах другую женщину, вспоминаю, как она прильнула ко мне, слышу ее задрожавший голос, я хочу обнять ее и утешить?! Что за напасть на мою бедную голову! Хватит, достаточно с меня! Справлюсь. Анастасии об этом докладывать не стану по той простой причине, что мужчина, если он действительно мужчина, не должен перекладывать свои тяготы и мучения на хрупкие плечики женщины, доверившейся ему. Должен совладать с этой бедой самостоятельно! В крайнем случае о ней можно будет поведать жене тогда, когда все будет позади. 

Я сделал все, чтобы вытеснить из сердца совсем ненужные мне новые тревожные ощущения. Мы возились с детьми и подняли такой шум, что Анастасия нас грозно разогнала по постелям, но глаза ее счастливо смеялись. Перед отбытием ко сну я предложил хватануть по рюмашке, она охотно согласилась, и мы с удовольствием смаковали по капельке вишневый ликер, а потом я слизывал эти капельки с ее губ, а потом она — с моих, а потом… Да, это была воистину божественная встреча двоих беззаветно любящих, и утромАнастасия задержала мою руку в своей ладони, когда я раньше нее убегал на работу, и едва слышно спросила: «А помнишь?..» Еще бы я не помнил! 

Алевтина Сергеевна, когда я наутро проходил через ее комнату, сдержанно поздоровалась со мной. Я обратил внимание на то, что она была бледнее обычного, но одета еще тщательнее, чем всегда. Вообще-то, я не очень внимателен к дамским нарядам, но жизнь с Настей приучила меня поощрять женские старания в этой области, и я при других сотрудниках весело и почтительно отозвался о ее кофточке, блузочке или как там это у них называется: «О, Алевтина Сергеевна, до чего же удачно вы подобрали сегодня свои голубые глазки к этому синему пеньюару!» 

— Благодарю, шеф, вы сегодня на редкость любезны, — непривычно сухо, ответила она, как отрезала, не отрываясь от калькулятора. Эту сдержанность, конечно, по контрасту, заметили все присутствующие, но в глубине души я поддержал ее новую манеру общения-отдаления: молодец, решила так же, как я, умница! 

Если бы!.. 

День потек, как обычно: звонки, совещания, визиты поставщиков, производственников, вызовы сотрудников, летучки, планерки, просмотр корреспонденции и т. д., и т. п. К концу дня, когда я открыл кожаную папку «К докладу», куда сотрудники при мне и без меня по взаимному уговору вкладывали все свои суждения, предложения, замечания, проекты и здоровую, всегда подписанную критику, я увидел в ней толстый, тщательно заклеенный конверт без единого слова на лицевой стороне. И хотя я никогда раньше не встречал конвертов такого формата, сознание молниеносно подсказало мне: «Алевтина?..» Задумчиво вертел я пакет, честно говоря, страшась его вскрыть: опять во-всю, по-давешнему, я ощутил сердце. Что тут за новый рубеж? Ее просьба об увольнении? А как же она? А как же мы?.. Ее обвинительный вердикт? Очень уж велик. Предложения по делам фирмы? Почему не подписаны?.. 

Глаза страшатся, а руки делают: взял нож для бумаги и взрезал спинку конверта. Вынул из него… пачку из многих писем, разложенных по датам. Раз, два, три-десять! Десять писем, наполненных мелкой вязью ее почерка. Первое из них несет дату годовой давности… Последнее — вчерашнюю. Я встал, дошел до окна. Из подъезда группой выходили сотрудники. Среди них падающей вбок, хромающей утицей двигалась и Алевтина. И опять сердце мое пронзила тонкая беспощадная игла жалости к этой столь умной, столь красивой женщине цветущих лет с такой незадавшейся судьбой. И сразу же учуяв мой пронзительный посыл, Алевтина мгновенно вскинула и повернула голову в сторону моего окна. Не знаю, что она увидела, но на миг наши взгляды столкнулись, я отпрянул от окна, она опять поплыла-закачалась вместе со всеми и исчезла за деревьями. 


Страница 5 из 15:  Назад   1   2   3   4  [5]  6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   Вперед 

Авторам Читателям Контакты