Главная
Каталог книг
medicine

Оглавление
А.Сидерский - Третье открытие силы
Юрий Андреев - Три кита здоровья
Энциклопедия сексуальности человека
Бенджамин Спок - Ребенок и уход за ним
Майкл Оппенхейм - Энциклопедия мужского здоровья
Фоули Дениз и Нечас Эйлин - Энциклопедия женского здоровья
С. С. Самищенко - Судебная медицина
Рим Ахмедов. Растения – твои друзья и недруги
В.Ф. Тулянкин, Т.И. Тулянкина - Домашний Доктор
Клафлин Эдвард - Домашний доктор для детей (Советы американских врачей)
Карнейц - Йога для Запада
Джеймс Тайлер Кент - Лекции по гомеопатической MATERIA MEDICA
Андреев Ю.А - Мужчина и Женщина
Елисеев О М - Справочник по оказанию скорой и неотложной помощи
Марина Крымова - Баня лечит
Цзиньсян Чжао - Китайский цигун - стиль 'Парящий журавль'
Светлана Ильина - жизнь в любви
Носаль Михаил и Иван - Лекарственные растения и способы их применения в народе
Дильман В М - Большие биологические часы
Пляжная диета
Джордж Вандеман - ВАША СЕМЬЯ И ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ
Силли Марла, Эли Линн - Летающая домохозяйка: Телесный хлам
Эджсон Вики&Марбер - Йен Целительная диета
Наоми Морияма, Уильям Дойл - Японки не стареют и не толстеют
Иванова К - Принципы и сущность гомеопатического метода лечения
Джиллиан Райли - Ешь меньше. Прекрати переедать
Лиз Бурбо - Слушайте свое тело, вашего лучшего друга на Земле
Брегг Поль - Чудо голодания
Шубин Андрей - Сексуальные игры
Сатпрем - Мать, Солнечная тропа
Ферейдун Батмангхелидж - Вы не больны, у вас жажда
Йог Рамачарака - Хатха-Йога
Сантэм Ар - Методические материалы йоги

По своим законам, не похожим ни на древнегреческие, ни на ливийские, создаются семьи, например, в Камеруне, где каждый мужчина имеет право на такое количество жен, какое сможет безбедно содержать. Так популярный и богатый певец Монго Файя в возрасте тридцати пяти лет имел сорок шесть жен, но мечтал о шестидесяти. Он рассказывает, к примеру: «Однажды, когда я записывал в студии новую песню, мне помогал ансамбль из пяти женщин. Мы так подружились, что вскоре устроили одну общую свадьбу». 

Активная творческая деятельность не позволяет певцу постоянно жить в окружении всех домочадцев. Вместе с мужем в городе Дуале живет лишь небольшая часть жен, а остальные — в деревне, откуда он родом. «Я наведываюсь туда два раза в год и беру кого-нибудь в город. Вот почему я никогда не устаю от своих жен, — раскрывает певец свой секрет. — Они разного роста и внешности, но все прекрасны, и все — мои любимые». 

По словам Карине, его первой жены, в гигантской семье царит взаимопонимание. Однако свои проблемы есть и у этой семейной идиллии. И порождают их не двадцать восемь детей, а родственники по женской линии. «Я даже не знаю, скольким людям прихожусь зятем, — признается Монго. — Их должно быть не меньше двухсот. Причем тещи все время грызутся между собой. Каждая считает, что именно ее дочь — моя самая любимая жена. Я думаю, это просто безнравственно». 

Вот такие, логичные представления о нравственности. Замечу, что они гораздо более гуманны, чем к примеру турецкие той недавней поры (до 1909 г.), когда султан мог иметь многочисленный гарем: далеко не все ведь знают, что обитательницы гарема не были женами, они были рабынями, наложницами. На протяжении более чем шести веков ни один из турецких султанов женат не был! Кроме того, под настроение или чтобы развеять хандру он мог лишить жизни любую из них. Казни многообразием не отличались: женщину засовывали в мешок, забивали туда же камни, все это зашивали и сбрасывали с лодки в воды залива… Но ведь были и такие, кого султан вовсе не удостаивал своим вниманием: они всю молодость мытарились по десять душ в узких клетушках под надзором грозных евнухов и у многих из них «звездный час» так и не наступал. Так что жизнь у жен камерунца куда как веселей, чем у турецких рабынь (тем более, что иные из них физически устранялись жестокими царедворцами, если входили в очень уж высокий фавор, как например, венецианская красавица Сафия при дворе Мурада III). 

И вот теперь, полностью подготовив восприятие читателя, я подхожу к той мысли, ради которой затеял свой корректный спор с Ниной Терентьевной: а что будет, если пересадить рыбку, взраставшую, к примеру, в вольных водах ливийской традиции, в залив Золотой Рог у Стамбула, где придонное течение заставляет прихотливо колыхаться сотни вертикально стоящих мешков? Худо пришлось бы этой рыбке! Несладкой показалось бы ей жизнь и в крикливой, хоть и дружелюбной деревенской толпе камерунских жен… А ведь я делаю эти гипотетические перестановки лишь в пределах официальной законной концепции современного многоженства. А если перенести моногамную женщину да ещеиз совсем другого исторического периода, скажем, почтенную греческую матрону, полновластную владычицу богатого дома и многочисленной рабской челяди, почитаемую мужем в качестве матери его детей и мудрой домоправительницы, если такую-то золотую рыбку из древнего Эгейского моря бросить в море Красное, что омывает берега Египта, в котором многоженство в сельской местности есть лишь слегка видоизмененная форма производственной артели? 

Теперь — внимание! 

Греческую матрону, достопочтенную жену, допустим, супругу Фемистокла (который шутя говаривал, что он правит Афинами, им же — правит жена) мы лишь гипотетически можем перенести через века и страны в гарем Мурада III. Однако миллионы и миллионы нынешних рыбных мальков, произраставших в мощных водах всеобъемлющего славянского исконного уклада, принудительной волею обстоятельств ныне реально оказались занесены в течение, которое несется совсем от другого материка. Я имею в виду не только наших блондинок, которых десятками тысяч увозили их чернокожие возлюбленные в свои африканские дома, иногда в качестве третьей жены (сиречь, увозили в иные исторические эры). Моя мысль сейчас шире: я говорю о потоке, который движется в прямом смысле слова от другого материка — с весьма отличающимися духовными, экономическими, религиозными, ментальными устоями по сравнению с теми, что заложены изначально в наш психический и нравственный уклад. 

В гигантской воронке, в бурном смешении несхожих вод оказались и Томила, и Дарья, и Анастасия, и их мужья, и все мы с вами, в том числе и столь почитаемая мною Нина Терентьевна с ее несчастной многомужней (до восьми раз) судьбой. Проблема эта громадна по значимости. Она далеко выходит за пределы гармонии только семейных отношений,но сокрушительно вмешивается в них. 

Выскажусь здесь пока тезисно: в силу географических условий, по историческим обстоятельствам, благодаря безмерно распростершимся пространствам нашим прапрапрапредкам пришлось сообща и защищаться, и строить свои города, и хозяйствовать. Сложившийся здесь уклад мира, общины, коллектива, мощный соборный строй мышления в своих сильных и в своих слабых сторонах и проявлениях существенно отличался от жизнеустройства соседних стран — и от восточных с их кочевьями, и от западных с их малымимасштабами. Толстенный пласт народной истории встает за соленой русской поговоркой: «Честной вдове от каждого мужа — седьмую долю»… В Европе сложилась ситуация, где быт и процветание каждого отдельного человека в значительной степени зависели от его личных, индивидуальных усилий, от индивидуалистичности (гибкости) поведения. И поскольку семейные отношения, семейная мораль, семейные устремления суть уменьшенный слепок с общей морали господствующего миропорядка, поскольку построение семьи, отношения «М» и «Ж», отличались у нас весьма значительно от тех, что господствовали там. И вот — все перемешалось! Наши молоденькие, еще будущие матроны буйным течением, как мальки, оказались, фигурально выражаясь, занесены в садки с иной микрофлорой, с иной температурой, с инородной молодью, с иными законами выживания. Да только ли мальки!.. Осознают они это или нет — дело вторичное, первичным же является то, что и мужья, и жены оказались вовлечены в такие взаимоотношения, которые не резонируют с теми, что развивались от века. И более того: не только эмоциональный строй оказался нарушен, но и экономические обстоятельства оказались уродливо подорванными. Миллионы и десятки миллионов буйно заплескались, чтобы выбиться из неудобного русла!.. Так что не только в их невежестве дело, дорогая Нина Терентьевна. Надо еще разобраться, откуда и почему оно пошло. И по крупному судя, что именно будет способствовать желанию людей избавиться от этого невежества. 

Часть вторая 

МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ 

ВСПОМИНАЕТ АНАСТАСИЯ 

В ОДНО ПРЕКРАСНОЕ УТРО… 

Эпиграфы к главе 

Прекрасный юноша Гоги с первого взгляда влюбился в изумительную красавицу девушку Нателлу и попросил ее стать его женой. Хорошо, сказала она, я выйду за тебя. Но при одном условии: каждый месяц я буду уходить на три дня, а ты не спрашивай меня ни о чем! Гоги был так влюблен, что сразу согласился. Сыграли они веселую свадьбу, живут хорошо, ласково и так прошел месяц, и Нателла ушла ночью и вернулась только через три дня. И на следующий месяц так было, и на следующий. И задело это Гоги за живое, решил он узнать, куда она уходит. Вот ночью она встает и выходит из дому, он — незаметно за ней. Она быстро идет по дороге. Он за ней. Она подымается в горы. Он за ней. Она подходит к краю пропасти, упадает грудью о землю, превращается в змею и начинает шипеть! Так она и шипит трое суток, потом снова бьется грудью о землю, превращается в красавицу Нателлу и спешит домой. Так выпьем же за тех женщин, которые шипят только три дня в месяц и то высоко в горах!Грузинский тост 

В этих «историях» (ремесленных, поверхностных изложениях священной истории. — Ред.) своеобразие и глубина Библии положены на прокрустово ложе поверхностного школьного богословия, вследствие чего одни существенные детали текста опускаются, другие представляют в превратном виде, и в результате повествование лишь скользит по поверхности нашего внимания, совершенно не задевая нашей мысли.Богослов С. В. Троицкий. Из трактата «Христианская философия брака» 

— Ой, как зуб болит! 

— А ты йодом прижги. 

— Прижигал, не помогает. Ой!.. 

— А ты положи туда ватку с валерианкой. 

— Клал, не помогает! Ой!.. 

— Худо твое дело. Я в таких случаях ложусь дома с женой, и все проходит. Слушай, а твоя жена дома? 

Слиясь в одну любовь, Мы цели бесконечной единое звено. И выше восходить в сиянье правды вечной Нам врозь не суждено.А. К. Толстой 

О, Господи! Вот утром спешно выходит, едва ли не выбегает из своего подъезда женщина. Ей за тридцать, она волочит за руку свою непроснувшуюся хнычущую дочку, которуюнадо успеть сдать в детсадик, другой рукой она взашей толкает сына, чьи сосредоточенные том-сойеровские глаза свидетельствуют о явном намерении увильнуть от первого урока с контрольным опросом за четверть: этого гиганта мысли следует внедрить в здание школы до звонка на зарядку, назад ему не дадут ходу уже дежурные в дверях. Потом эта мать двух детей от двух прежних мужей должна бегом- бегом домчаться до остановки трамвая и втиснуться в переполненный вагон, который, слава Богу и водителю-ветерану, будет тик-в-тик успевать к месту работы, чтобы дежурный на вахте не поставил свой крошечный крючок против ее фамилии (что чревато существенным спадом квартальной премии). Далее — служба с ее полезными, а часто — бессмысленными делами и обеденным перерывом, который семейной женщине предоставляется не для отдыха и восстановления сил, а для гонки по близлежащим магазинам, чтобы навьючиться по мере всех сил и возможностей, потому что в час пик, после работы, эти походы дадут гораздо меньший КПД на единицу времени. Потом — с авоськами, а в последнее время — с тяжеленным, хоть и модерновым рюкзачком за плечами — в детсадик, где доченька сидит в числе еще неразобранных последних детей с недовольной сим обстоятельством воспитательницей, и я Александру Яковлевну хорошо понимаю: хоть до конца ее законной смены остается еще полчаса, но в магазинах-то с этим не считаются. Отдаю ей один из своих пакетов молока и бегом-бегом домой, а уж там всех немыслимых хлопот полон рот до самого отбоя. Одним словом, вполне можно было бы применить ко мне горькую и жесткую в своей ясности формулу, которую столь памятно для миллионов подобных мне женщин вывела когда-то в журнале «Работница» Раиса Елагина: «Я — вьючно-сумчато- ломовое существо среднего рода, по своим технико-эксплуатационным характеристикам предназначенное для героических трудовых свершений на ниве промышленности, сельского хозяйства, просвещения, здравоохранения, торговли и бытового обслуживания, а также впромежутках между всем этим вполне пригодное для производства детей». 

Да, все точно! Но почему же от сослуживцев — в том числе и женщин! — я не устаю принимать комплименты своему распрочудесному внешнему виду? Почему не один уже мужчина (в том числе и тогда, когда они думают, что находятся вне зоны дамского прослушивания) говорит, что внутри Анастасии как будто волшебную лампочку ввернули? Вообще,для наших факультетских и кафедральных мудрецов, искони убежденных в том, что я все свои якобы иррациональные, с точки зрения других, поступки совершаю, гениально просчитав их материальные последствия посредством ЭВМ на десять и более шагов вперед, наступили тяжелые времена. В самом деле: молодой муж — практически доктор наук — с великолепными международными перспективами, вальяжный и представительный, двое детей у тебя — так держись за него руками и ногами! И бросила его ради безродного старика чуть ли не на двадцать лет старше нее, сухощавого, не видного собой, чуть ли не ниже ее росточком (это — напраслина!), у которого всех-то богатств — военный китель со следами споротых после дембеля погон!.. И при этом — тетка явственно вся изнутри светится, чего раньше уж точно не было, мы же ее со студенческих ногтей помним. Чудеса в решете, «це дило трэба розжуваты…» 

До меня даже дошли напетые мудрецами в курилке скабрезные строчки из водевиля прошлого века: «Хочу быть под полковником, хочу быть под полковником, под хочу быть полковником». Жуйте, милые, жуйте, пойте, милые, пойте, а я вспоминаю: как-то утром все же не успела я из детсадика к своему штатному трамваю добежать, удалился он на моих глазах. И замахала я руками пробегающей мимо импортной машине, не глядя на «контингент», ее населяющий, уж очень не хотелось крючок в списке получить. Дверца отворилась, я плюхнулась на свободное место сзади, и красавица-машина сразу быстро двинулась. Прежде я мысленно воскликнула бы: «О, Боже!» — в ней сидело четверо выходцев из другого мира, из ада, может быть, рэкетиры со своей разборки или дельцы наркомафии: гладкие, циничные, жестокие, молодые, очень чем-то похожие друг на друга, хотя разной внешности и роста. 

— О, какая девочка досталась нам с утра! — едва заметно, с намеком улыбнулся водитель и дал газ, не спрашивая, куда мне нужно. 

Собаки и злые люди отлично чуют эманацию страха, исходящую от жертвы. И, думаю я, до чего же внутренне удивились мои «попутчики», когда я спокойно откинулась на мягкую спинку, затворив глаза, и улыбка непроизвольно раздвинула мои губы! Своим обостренным чутьем они тотчас уловили, что эта улыбка никакого отношения ни к ним, ни к данной ситуации не имеет. Уловили и смешались, потому что столкнулись с чем-то им непонятным, напрочь выходящим из круга их действительности. А я вся была в своей любви. В Любви. 

Немного расслабившись после гонки за трамваем, я открыла глаза и сказала: 

— Благодаря вам и провидению, теперь без премии не останусь, галочку за опоздание мне не поставят. Если можно, через квартал поверните направо. — А если нельзя? — спросил один, но без неодолимой наглости. А другой со спокойствием несоразмерного превосходства задал мне вопрос, как бы снизойдя ко мне. — И велика ли твоя… ваша премия? — Сто пятьдесят процентов от оклада. — А оклад? — Как бы это сказать: скажем, три прожиточных минимума. Полчаса работы для меня, — снисходительно сообщил водитель, плавно, мастерски поворачивая, куда мне было нужно. — Час или месяц, ребята, в этом ли счастье? — засмеялась я. Видно, давно, со времен еще пионерской или комсомольской юности никто не называл их «ребята». Видно, давно не слыхали они доброго смеха. Видно, давно не встречались в своем антимире с безразличием к деньгам. Видно, было и еще что-то, что сдерживало их, непонятное им, а меня охраняло. 

— А в чем же счастье-то? — Спасибо, мне здесь выходить. В чем? В солнышке, в том, что есть добрые люди, вроде вас, готовые помочь другим. В здоровье. В чистой совести. 

Роскошная машина мягко затормозила у подъезда института как раз тогда, когда в него вливалась густая толпа преподавателей и студентов. Разумеется, это явление было всеми замечено. Еще более было отмечено, как сидевший справа спереди ослепительно-современной двухметровый красавец весь в многотысячном прикиде вышел, чтобы открыть мне дверцу и поддержать выходящую под руку. 

Я сделала им веселый книксен, крикнула: «Спасибо, мальчики!» и побежала по ступеням. У дверей оглянулась, помахала рукой: они недвижно смотрели мне вслед. Провожатый согнулся, сел на свое место и машина неведомой мне иномарки ракетой рванулась вперед, как я думаю, туда, где нет ни добрых людей, ни солнца, ни совести, однако что-то человеческое все же теплится и там на дне души у каждого… 

Раиса Елагина абсолютно правильно закончила свое пронзительное изложение о вьючно-сумчато-ломовом существе: это обыкновенная женщина, которую собственный муж нелюбит. А меня мой собственный муж любит. И я его, не помня себя, люблю. Вот почему я была не вьючно-сумчато-ломовым существом, а счастливой женщиной, хотя таскала вьюки и сумки и вламывала за троих. Вот почему разгоралась во мне все ярче волшебная лампочка, вот почему возникла вокруг меня светлая неодолимая сфера радости и безопасности, которую не смогли непонятно для себя самих разрушить даже те, кто живет корыстью и бессердечием. Любовь — вот что принес мне Егор, сильно немолодой уже, как они считали, худощавый, без брюшка, а потому непредставительный мужчина в кителе защитного цвета. А планки орденские на груди — он сохранил, но мало кто понимал, что этот человек боевые ордена получил в мирные годы. 

О Боже, сколько стенаний рассыпано во всех популярных и специальных изданиях о грустной судьбе женщины, которая, бедняжка, должна проводить бездну времени у плиты,чтобы наготовить хлебова для своего прожорливого семейства! Даже горькая шутка возникла: вот моя яркая и жаркая духовная жизнь! (с жестом в направлении духовки). А я была счастлива, когда мне доводилось добраться до плиты. Я в это время уподоблялась самому Творцу Небесному, который из мешанины и хаоса разнородных элементов создал прекрасный в своей гармонии мир. Подобно Творцу я вносила дух любви животворной в свои создания, и возникала воистину божественная пища — нектар и амброзия из самой немудреной на первый взгляд картошки, сметаны и зеленушки. Даже простая еда, которую женщина во время изготовления насыщает своей любовью, своей благожелательностью и нежностью к ближним, становится чудом бытия, а уж если я в выходной, что называется, расходилась и сотворяла, к примеру, украинский борщ из тридцати восьми компонентов, то, думаю, у жильцов во всем подъезде текли слюнки от благоуханного аромата, ну, а семейство мое просто выло от блаженства, и Егор своей непосредственной радостью не только отличался от детей, но, напротив, первый заводил их на восторги и даже учинял бурные «аплодисменты» (как он говорил, «переходящие в овацию») в честь маминой готовки, когда я появлялась в гостиной с новым блюдом (по будням же мы, конечно, питались в кухне). 

Как замечательно, не стыдясь детей, а вдохновляя их на общее действие, он изображал музыку «туш» при явлениях каши с маслом на столе, как невинно («нельзя, чтобы пропадало») начинал слизывать масло или крем с моих пальцев и быстро-быстро как бы невзначай добирался до самого плеча, и дети с визгом, наперебой тоже принимались соревноваться в облизывании другой моей руки, и возникла такой гомон и ералаш, что я, обессиленная от смеха, их криков и своего сопротивления, падала на стул, и это было ослепительное счастье!.. Да могло ли когда-нибудь прийти в голову чинному Ипполиту или вечно самоутверждающемуся Олегу, что дурачиться, уподобляться детям — это и есть полное утверждение своей силы и самодостаточности? Ведь Егору и близко в голову не вступало, что кто-либо: я, дети или мои родители, когда они приходили в гости, спутают дурашливую форму веселого поведения на отдыхе со значительностью его мужских дел или твердостью характера. Так миллионер в Америке может себе позволить явиться в аэропорт в старенькой уютной курточке, чтобы дальше лететь за океан на собственном сверхмощном лайнере, а клерк средней руки явится в тот же аэропорт всенепременно в костюме высшего класса, застегнутом на все крючки. И душа клерка настороженная: кто и как оценит его представительность — тоже будет застегнута на все крючки. Душевная открытость — удел сильных. 

Я вспомнила о своих бывших мужьях — куда же деваться? — это часть, и немалая, моей бывшей жизни, и невольно подумала: что бы сказали они, вечно воевавшие с моей холодностью, прямо заявлявшие о моей фригидности, если бы каким-либо сказочным способом довелось им подсмотреть хотя бы прошлое мое воскресное утро!.. Я вспомнила об этом утре, и пунцовая краска огнем обожгла мне грудь, шею, щеки! О Боже, я покраснела, живот мгновенно налился тяжестью, и тотчас стеной во всем теле снова поднялось жгучее, просто невыносимое желание близости. Близости, полной слиянности с ним, страсти, наслаждения — до полной потери сознания! И это у меня — холодной и мудрой Артемиды?!. Да как же я жила с ними? Отбывала жизнь черно-белую, как картинку на старом телевизоре, без цвета, без запаха, без вкуса, холодную, чуждую… 

Вечером в субботу он пришел физически изнуренный без меры, простонапросто от усталости едва ноги волочил. Чтобы так «достать» его, очень даже тренированного спортсмена, марафонца, мастера рукопашного боя, надо было претерпеть нечто, из рук вон выходящее. Он поведал, что пришлось подряд в течение четырех часов круто отпарить шестерых соучредителейпроизводственников его будущей фирмы. А было это в модерной закрытого типа новомодной бане, построенной не профессионалами, а рвачами: о кафеле и пальмах в холле они позаботились, а печка в парилке — слабенькая, пар сырой, быстро садится и, главное, бассейн — не с холодной, а с теплой водой, никакого освежения после жаркого разогрева, падаешь в него, как в бульон, сердце практически не восстанавливается. Да и водки хоть в таких случаях Егор категорически избегает, но Здесь отведать все же пришлось. Вот и приволокся он едва-едва, хотя обычно из парилки прилетает орлом-соколом и чувствует себя вновь на свет нарожденным. 

Сел он на кровать, голову склонил, очи смежил, весь согнулся. Я его разула, помогла раздеться, брюки и все остальное стянула, носки сняла, уложила его под одеяло, укрыла поудобней: спи, отдыхай, набирайся сил! Он прихватил меня за шею, начал что-то бормотать, вот де, когда я лягу, он мне покажет, где раки зимуют и т. д. 

— Да-да, покажешь, все докажешь, дурачок мой родненький! — Настенька, ложись быстрее, мне тебя надо рядом ощущать… Всю ощущать… — Да-да, сейчас посуду уберу и лягу. 

Я нырнула под одеяло минут через двадцать. Мы с ним всегда спали нагие, чтобы не было никакой разницы между той порой, когда встречались как любовники и когда стали законными супругами. Он был уже в глубоком сонном забытье, но поймал мою руку, поцеловал и улегся головой на мое плечо. Я в полутьме глядела на него, и, боже ж ты мой, какая огромная нежность, и жалость, и любовь, и чувство материнской ответственности за этого зрелого мужа, азартного, как мальчишка, обволакивала всю мою душу, вбирало в себя, как огромное теплое облако и растворяло в себе без остатка! Мужчины думают, что мы любим их за силу — сексуальную, физическую, интеллектуальную, духовную — да, это так, но не менее того мы любим их, как любят матери своих совсем еще маленьких беззащитных детей, которых готовы они от всего мира и его напастей защитить своей грудью, как оберегают птицы своих птенцов. 

В такой душевной тишине, в такой безмерной нежности я и уснула, будто растаяла в небытии. 

Сколько часов прошло в этом состоянии полного исчезновения, не знаю, но что-то извне принялось беспокоить меня, домогаться моего внимания. Свет из незашторенного восточного окна? Я начала поворачиваться от него к Егору и почувствовала, что помеха связана с ним: нечто твердое, как полено, что до этого давило мне в бедро, столь резко после моего движения уперлось в низ живота, что я даже ойкнула — от неожиданности и боли. Я открыла глаза, еще ничего не осознавая, ничего не понимая со сна, и протянула руку к источнику давления. Егор спал, его дыхания не было слышно, а член его, вытаращившись, напружившись, раздувшись до непомерных размеров, каменно торчал, готовый пропороть мое тело! 

Переводя дыхание от этого «открытия», я легла на спину и принялась тихонько и нежно играть рукой с этим «явлением природы», воплощением мужского естества. Он был и твердым, как дерево, и мягким, как нежный шелк, и горячим, как кровь, и прохладным, как тень у ручья. Он был живым! В ответ на мои движения, он стал расти в длину, набухать в толщину, Хотя, казалось бы, куда уж дальше! Мелькнула на краю сознания мысль: неужели это «нефритовое копье», как пишут китайцы, да какое там копье, этот нефритовый столб — толщиной и длиной мало что не с детскую ногу, мое лоно сможет вместить? Мелькнула и исчезла, потому что все мысли ушли, все вспыхнули разом и сгорели: хочу! Хочу! И ничего другого. Огненное желание скрутило меня и бросило вверх, как сухой лепесток в огне пожара. Да что же это происходит? Что делается? Уже два года живем, почти ни одного дня не пропускаем без близости, а безумная страсть все больше воспаляет меня — всю целиком, и тело, и разум, и душу, и кости, и жилы — всю, всю! Это я холодная Артемида, это я — бесстрастная наложница всех предшествующих мужчин, которые обладали моим телом? Да неужели сейчас здесь, в этой постели одалиска, готовая безумствовать в своей страсти, — это та же женщина, что и в прошлые годы?.. О, Егор, что же ты сделал со мной, на какие клавиши нажал, какие клеммы подпаял, что я стала. счастливой, что я познала могущество любовного пожара? О, спасибо тебе, люблю, люблю, люблю тебя!.. 

Он проснулся, судя по дыханию, и лежал молча, потом обнял меня без слов и крепко прижал. Я уже не могла ждать! 

— Скажи мне: сейчас я буду тебя е..! — Сейчас я буду тебя е..! — как эхо шепотом повторил он… 

Я ринулась на него — и уже ничего, даже смерть не смогла бы меня остановить! О, как глубоко вошел этот нефритовый столб в мои ложесна — и что было потом! Буря, ураган,крик, плач, царапание, слова, которые нельзя даже представить себе! Сколько времени это продолжалось? Не знаю! Я была сверху, потом снизу, потом я была спереди, потом была сзади, он крутил меня по-всякому, я изгибалась сама, и наконец — страшное его рычание и могучие толчки, как жгучие выбросы из шланга, который раз за разом заливал под невероятным давлением мое нутро… 

И хоть я почти ничего в этом огненном смерче не помню, все же нечто я поняла: это свое совершенно измененное сознание, которое перенесло всю меня в другое измерение,в мир совсем иных возможностей. О чем я говорю? Мне приходилось читать и даже видеть по телевидению углеходцев, и наших, и западноукраинских, и индийских: после костра остается большая груда пылающих углей, и люди один за другим спокойно идут по ним, а потом показывают свои розовые, необожженые ступни. Необожженные при температуре 800 °C! А при 100°, как известно, кожа горит, как бумага. Углеходцы говорят, что все дело в измененном состоянии сознания — в настрое, который в реальности позволяет совершать то, что зовется чудом. 

К чему это я? К тому, что во время экстаза я схватила его руки и притянула к своим соскам: крепче, крепче! — кричала я. Он боялся причинить мне боль, но я с такой силой сжала его ручищи, лежащие на моей груди, что ему ничего другого не оставалось, как сдавить соски, будто они не живые. Волна неземного восторга унесла меня ввысь — и раз, и другой, и третий! 

— Еще! Еще! Еще! — оргазм следовал за оргазмом, один невероятнее другого, а я вкладывала свои соски в его руки и требовала: Сильнее! Сильнее! Дави!.. Но когда все это самадхическое — другого слова не нахожу — упоенье завершилось, и мы, тихо прильнув друг к другу, отдыхали, он не смог удержаться: с явной опаской осмотрел мою грудь — на ней не было ни-че-го, никаких следов! Да и я чувствовала себя легко, опустошенно, сладко — ни признака какой-либо боли, хотя стальные пальцы его таковы, что способны в боевой схватке легко переломить предплечье или на спор согнуть кочергу. Ни-че-го! Ни сле-да! Вот где — в ином мире, в ином состоянии была я в момент своего безумства. А вернее — наивысшего взлета своей страсти. 

Да, не думаю, чтобы хоть кто-либо мог увидеть даже отдаленно схожий портрет той буйной одалиски, необузданной жрицы любви в озабоченной бытовыми заботами домохозяйке или в вежливо-приветливой институтской «ученой дамочке»! 

Конечно, страсть и ее протуберанцы были максимально сильными проявлениями моего нового замужнего состояния. Прежние загсовские свидетельства как раз ни о чем глубоком не свидетельствовали, потому что я душою своей в основном жила отдельно от бывших супругов: у них была своя жизнь, свои интересы, у меня — своя. А теперь я была за-мужем, и его дела и заботы стали моими собственными, потому что жгучий интерес вызывало у меня буквально все, что имело отношение к этому человеку, который мощно втянул меня в свою орбиту, как притягивает Земля Луну, или как Солнце держит на вечной привязи и заставляет вращаться вокруг себя Землю. 

Он уже не был офицером, а я никогда до того не была в роли офицерской жены, но, кажется мне, я с готовностью и искренней радостью стала для него именно такой женщиной,какой может быть офицерская жена в ее пределе, в идеале этого слова. Когда он приходил усталый и озабоченный, я не выворачивала на его голову зловонный горшок мелких и крупных неприятностей, не вываливала на стол жалобы (а сколько бы их набралось!) на эти сдуревшие цены, на непослушание детей, на коварство сослуживцев, нет! Я всегда помнила старую русскую присказку: «Ты меня напои, накорми, в баньке помой, а потом и выпытывай». И когда он оттаивал и приходил в себя, я с жадностью расспрашивалаего о новых поворотах его петлистого пути к концерну, так или иначе оценивала его возможных попутчиков. «Слушай, Егорушка, — сказала я ему однажды, — а давай-ка затеем настоящий званый обед для твоих новых друзей. Надо же нам и себя показать, и людей посмотреть, какие они в домашней обстановке!» 

— И ты возьмешь всю эту возню на себя? — прищурился он. А я уловила его мгновенную мысль: «А деньги?» — Не беспокойся, мое светло-коричневое платье, ну то что в полоску, тебе не очень нравится, значит, принесем его на заклание во имя дела. 

Он не стал ничего говорить, только надолго припал губами к моей руке ведь он знал, сколько требовалось денег по новым ценам на одежду, которая на детях, особенно на сыночке, буквально горела, а почти все его доходы (и долги немалые) шли пока в счет будущих благ. 

Этот Обед — почитай, царский по нынешним временам, со сменой блюд в старом столовом сервизе, с суповником и хрустальными графинчиками, я знаю, сподвижникам его очень даже запомнился. Не буду скрывать: сама себя я так подготовила у парикмахерши и косметички, что каждый из прибывших мужчин не сразу, кажется, понимал, куда и к комуон попал. Егор был на высоте, он блистал в отличной сирийской рубахе и светлых брюках, и время от времени я ловила на себе его веселый, восхищенный взгляд. Сначала высокое собрание двигалось несколько замедленно, чувствовалась скованность: роскошный стол, какая-то явно нездешнего происхождения хозяйка, но исподволь содержимоехрустальных графинчиков развязало языки, а луковый суп — по последней парижской моде — вызвал всеобщее одобрение, и пошло- поехало! Тост воздвигался за тостом, и каждый второй был за фею, за богиню- хранительницу этого дома, за невероятное везение Егора, которому судьба послала такую необыкновенную красавицу и т. д., и т. п. Я позволила себе тоже поднять тост за счастье встречи с такими удивительными людьми, которые локоть-в-локоть, плечо-в-плечо вместе с моим ненаглядным мужем двинулись на штурм незыблемой твердыни, и теперь я вижу, что вражеская крепость доживает последние дни перед неминуемой капитуляцией. Зазвенели бокалы, раздалось громкое «Ура!» и тут совсем не по сценарию в комнату ввалились раздираемые неумолимым любопытством дети! 

— Оля! Максим! А ну-ка назад, к бабуле! — вскричала я (специально попросила маму прийти мне помочь в этот день). — Ничего мать, ничего, все в порядке, — возразил Егор, и оба юных героя, почуяв слабину в нашей обороне, шмыгнули к нему и тотчас водрузились у него на коленях, вызвав смех и одобрение гостей. А я не могла не подумать в этот миг: уж очень хорошо они все смотрелись у единой семейной тарелки! Насколько жизнь с ее экспромтами талантливее, как драматург, чем мы… 

Короче говоря, вечер этот удался на славу, хотя иные из гостей явно перебрали горячительного к его концу. Уходя, каждый из них не только целовался с Егором, но норовил облобызать ручки и щечки у меня, и я думаю, нет, я знаю, что авторитет Егора как человека и руководителя в их глазах обрел новые и очень важные для всех них аспекты. Не суровый бобыль, но счастливый семьянин, хозяин удивительной красавицы, преданной i ему всецело, как было принято в старину в русских — семьях! Это совсем, значит, иная сердцевина у человека, это состояние человека счастливого, даже в чем-то непонятного на фоне многочисленных несуразиц вокруг, да, это — лидер несомненный, — так или примерно так складывалось у них в подкорке. А Егору изнутри да и мне со стороны многое открылось в этих людях, мы поняли, на кого можно полагаться без оглядки, а с кем надо ухо востро держать, и это мое парадное платье полосатое, отнесенное в комиссионку, которого стоил тот званый обед, помогло Егору впоследствии не раз и цедва миновать серьезные поломки на всевозможных ухабах жизненного пути. 

Вечером, проводив гостей, мы с ним стали разбирать стол, носить в кухню посуду, расставлять стулья. Он на мгновение остановил меня, посмотрел в глаза и сказал: «Спасибо, тебе, Настеха» — и шутливо пободался лоб в лоб. И больше ничего. Да нужны ли тут были слова? Вот ведь супружеская пара волков, которую описал как-то Ф. Моэт, и вовсе ничего не говорила, отношений не выясняла, а сколь счастливо они жили! Да, я хотела быть прекрасной офицерской женой и это у меня получалось. Главное, что у него возникло и окрепло чувство своего дома, той крепости, где он среди своих, безраздельно преданных ему людей. Где у человека исчезает чувство одиночества, где он может общаться с теми, с кем общаться легко и радостно. Где он защищен тем, что его любят. 

Мало ли литературы издается в помощь тем, кто хочет построить удачную семью? Очень много, но я не уверена, что советами этих умных книг пользуются многие. Я — пользовалась. «Знать, где упасть, соломки бы подстелить» известно давно, да все ли подстилают? Прочла, например, что супругам полезно проводить взаимное тестирование: какие качества каждый больше всего ценит друг в друге и какие, полагает, в нем больше ценит супруг. Сказано, сделано — провели тестирование, выявили сходства и различия. Он поставил на первые места качеств жены женственность, душевность, искренность, а я для мужа общие взгляды, физическое и эмоциональное влечение, его заботливость. Вроде бы, и разные подходы, а, в общем, одни и те же взгляды. Вот тут, по-моему, ядро проблемы. Люди должны быть близкими, схожими, но вряд ли одинаковыми. «Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу», — красивая песня из прежних времен, но неверная по мысли, потому что стратегия «Стань таким, как я хочу», такая семейная политика приведет к ломке, затем — к унификации, а потом к скуке. Если вообще обойдется без катастрофы. Если, к примеру, он любит быть на людях, а я предпочитаю одиночество вдвоем, что же, его переделать? Или наоборот? Я думаю, я глубоко уверена: люди могут быть разными, у них заметно могут отличаться характеры и склонности, у них могут быть несовпадения по очень широкой шкале мнений, но все будет в порядке, если при всех этих различиях сходными будут их опорные установки! Если, к примеру, для одного главная ценность — соблюдение человеческого достоинства, а для другого — прибыль любой ценой, вряд ли они сойдутся надолго — даже при сходстве характеров. Если для одного важно, понимают ли дома его душу, считаются ли с ним, а для другого — это место, где можно ни с кем, кроме себя, любимого, не считаться — вряд ли брак будет прочным даже при сексуальном тяготении. 

Короче говоря, не столько в теории, сколько на практике я стремилась к тому, чтобы Егорушкиной душе было дома хорошо, радостно, комфортно. А он в свою очередь, невзирая на свои перегрузки, искренне старался, чтобы я чувствовала его заботу, не только участие в делах, но и конкретную помощь: перечинил в доме всю инвалидную технику, которая заработала, как новая, взял за обычай по воскресеньям натаскивать поддон картофеля и других тяжелых грузов, избавил меня от полотерских подвигов и вытряхивания пыли из дорожек. 

Предшествующая несуразная жизнь во супружестве не прошла для меня даром: я ощущала всеми клеточками существа, что счастье надо строить, что надо его растить и опекать, коль скоро выпала мне такая чудесная удача и нашлась искомая половинка. Вот так в любви и мире, в совместных трудах я и хотела прожить с ним в счастье и без конфликтов до конца дней своих. 

Но есть мир идеальный, который мы строим в мечтах, а есть мир реальный. Человек своим несовершенным разумом предполагает, а располагает-то всеведущий, знающий тысячу причин Бог!.. Даже на необитаемом острове у Робинзона с Пятницей не все получалось гладко, что уж говорить о городе, в котором любой из нас сталкивается с десятками и сотнями людей, и у каждого из них — свой собственный интерес и своя собственная шкала ценностей, которая с вашей как раз и не совпадает. А, может быть, даже идет вразрез вашим установкам, планам и желаниям. 

Первый звонок из того мира, которому никакого дела не было до моих планов и мечтаний — и звонок не слабый! — я получила вскоре после того, как молодые люди приятнойнаружности доставили меня к подъезду моего института на роскошном авто. Я как всегда опрометью выскочила после четвертой академической пары, опять предвидя кислое объяснение с Олиной воспитательницей, и побежала к трамвайной остановке. 

— Девушка! Ну почему всегда такая спешка! Так ведь и мимо жизни пробежать можно. И, обратите внимание, ничего в ней приятного не заметить… 

Я оглянулась через плечо, сердце мое неприятно екнуло: сразу по исполинскому росту я узнала того юнца спортивного сложения, который открывал тогда мне дверцу машины, хотя он был совершенно по-иному одет — в какой-то сногсшибательный темный плащ, ценой в пять или шесть моих месячных зарплат. В руках он держал необъятный букет, который я сразу же мысленно окрестила «Миллион алых роз». 

Электрическим разрядом вспыхнула и зазмеилась в мозгу цепь молниеносных ассоциаций, соображений, поисков выхода: я ведь хорошо представляла, какого поля была эта ягода. 

— Быстрее, быстрее, Александра Яковлевна съест меня за дочку. Ведь вы хотите проводить меня, судя по букету? — Александра Яковлевна? Да мы ее сами Съедим — с косточками и с хрящами! Это кто такая? — Быстрее, быстрее! Воспитательница нашего детсадика. Если вы ее схарчите, мне только хуже будет. — У леди есть дитя детсадовского возраста? — он приподнял брови. — О, как тонко вы льстите, сэр! Профессионал — угодник! И детсадовского, да еще и школьного, правда, 8 младшего. Вот наш трамвай, поспешим. — Минуточку, вот наш трамвай, — он указал на припаркованную у тротуара темно-синюю приземистую машину, правда, не ту, что была в прошлый раз. В ней никого не было. — А, поехали! — махнула я рукой. Он открыл дверцы, ссыпал розы на заднее сидение, попросил меня пристегнуться («Не люблю излишнего внимания ментов»). Сам сел за руль, но не торопился включать газ. — Току нет в вашем трамвае? — подивилась я. — Толку нет в моем трамвае, — коротко ответил он, продолжая недвижно сидеть, уставясь вперед. Вздохнул, повернулся ко мне и протянул громадную ладонь: — Саша. — Настя. 

Он не торопился выпускать мои пальцы, странно глядя мне в глаза. Его взгляд был задумчив, не нагл. 

— Поехали? — предложила я. — Поехали. — Он повернул ключ, нажал педаль. Мы мягко покатили вперед. — Здесь. — Я подожду. 

Кивнув головой, я вбежала в стеклянную дверь. Уходить через задний выход не имело смысла: вышеозначенный Саша знал, где я работаю, и не та была ситуация, чтобы демонстрировать страх. Да, но везти его еще и к своему дому?.. Мелькнула мысль: да могу ли я Олечку подвергать испытанию? Эти люди способны на что угодно… — Но я отогнала ее сразу, чтобы и оттенка страха не генерировать, ввиду серьезного настроя Саши на мое излучение. 

Мы вышли с Олечкой из стеклянных дверей, она вприпрыжку двигалась рука в моей руке. Саша вышел из машины, которая была ему едва до пояса. «Да, фактура!» — подумалось мне. Он взял ребенка за бока и поднял выше своей головы. 

— Ой, — вырвалось у меня. — Мамочка, не бойся, какая ты маленькая! заболтала вверху ножками моя красотка. — Дядя, еще, еще! 

Саша явно растерялся, хотя не подал вида. По-видимому, встреча развивалась совсем не по тому сценарию, что он тщательно продумал. 

— Еще разик и хватит! — строго скомандовала я. — Ты-то сытая, а Ежку кто покормит, а Мурку? — Максимка покормит. Еще, еще! Он разок подкинул ее, собирался еще, но я мягко вынула разбаловавшуюся дочку из могучих дланей и засунула в салон, где она сразу же попкой запрыгала на мягком сиденье. 

— Ребенка лучше назад, — сообщил Саша. — Да, и для безопасности, и для спокойствия от ментов, — кротко согласилась я. Он проглотил шпильку безответно: 

— Куда едем? — Раз такая оказия, в магазин на Большом. — Поехали. 

Олечкина головка сзади болталась между ними, ребенок звенел-чирикал непрерывно, сообщая вперемежку то, что видел, что было сегодня, что будет завтра. 

Александр вдруг затормозил и припарковался в свободном месте у тротуара. Я вопросительно поглядела на него. Он смотрел вперед. Потом произнес негромко: 

— Вот так и ехать бы всю жизнь — с тобой и с нею, — и замолчал. Я тоже молчала. Оленька щебетала что-то о розах: ой, какие красивые и какие колючие. Я поцеловала ее уколотый пальчик. — Ты даже не понимаешь, что наделала тогда утром, — не торопясь размышлял он. — Что со мною сотворила. «Ребята», — покачал он головой. — Знала бы ты, какие мы «ребята». С другой планеты явилась? С другой звезды? 

Я молчала. 

— Мне ведь без тебя теперь никак, — вздохнул он. — А иначе ты думать не умеешь? — жестко спросила я. Он поднял брови в немом вопросе. — У нас, на моей планете прежде всего говорят не о себе, а о другом. — То есть? — А не помешаю ли я тебе в твоей жизни? Не принесу ли тебе несчастье, — вот как спрашивают у нас, на нашей звезде. 

Он сидел, глубоко задумавшись. В его мире, под его звездой, такие вопросы не существовали: «Я хочу!» — и весь сказ, а дальше — кто сколько урвет. Но эта модель тут явно не проходила. Олечка продолжала щебетать. 

— Дальше что скажешь? — угрюмо спросил он. — Я была всю жизнь несчастна, была два раза замужем, двое детей от двух богатых мужей, с которыми мне было до тошноты скучно. И вот сейчас судьба свела меня с таким человеком, от которого тусклая душа моя изнутри зажглась. Ты думаешь, это я тогда свет в вашу темную машину принесла? Нет, это был его свет, а я только отразила его, как Луна! 

Саша криво улыбнулся: — Познакомишь? — Возможно, — жестко ответила я. Если хорошо вести себя будешь. Ему помощь нужна будет — от добрых людей. Поехали! 

Он неопределенно покачал головой и нажал на газ. Мы отоварились в магазине и поехали домой. Без. всякой опаски вела его по лестнице вверх Олечка, в одной руке у него был благоухающий букет, в другой — рюкзак с бутылками молока, хлебом и другими тяжестями. Я позвонила в дверь, открыла гостившая у нас мама и не скрыла своего удивления. 

— Бабуля, бабуля, это дядя Саша, он маме цветы подарил! — обрадовала ее внучка. — Очень приятно, проходите, пожалуйста, у меня обед поспел. Спасибо, в другой раз, — галантно поклонился мой провожатый и, положив цветы, на столик у зеркала, стал пятиться назад, помахав рукой девочке. 

— Так телефончик твой, Саша, — напомнила я. На каменно улыбающемся лице его разыгралась сложная гамма чувств: вряд ли ему хотелось открывать свои координаты. Но, сдругой стороны он не мог не оценить моей полной с ним открытости и утаивать после этого свое местоположение было неприкрытым жлобством: ему рассказали всю подноготную, его ввели в семью, а он насчет адресочка жмется!.. 

— Нет у меня сейчас телефончика, — наконец, выдавил он из себя. Корпоративная дисциплина возобладала — так оценила я его ответ, и он понял, что я это поняла. Достаточно жалко улыбнулся: — Гуд найт, май леди! Пламенный привет твоему красному солнышку. До лучших времен… — Повернулся и исчез. Думаю, что навсегда. К сожалению, ибо душа его была еще жива для поступков по совести. 

Когда я все рассказала Егору, он только вздохнул и грустно покачал головой: 

— Господи, и сколько еще мотыльков будет лететь на мою лампочку! 

Он как в воду глядел, но если бы летели мотыльки… Следующий «сигнал» из мира был намного громче! Я сказала бы, это был колокол громкого боя, если осмелиться подтрунивать над настоящей трагедией. Раздался он в виде серии резких — один за другим — звонков в. прихожую довольно поздно, когда детей я уже уложила и мыла в кухне посуду после ужина. У Егора был свой ключ, в гости я никого не ожидала, что-то чужое и тревожное слышалось в этих требовательных громких звуках. 

— Кто? — Открой, Анастасия, это я. — Кто «я»? — Я, Николай. — Какой Николай? — Ну, и память у тебя! Николай, тот самый. Или у тебя за это время много Николаев перебывало? 

Бог ты мой, «тот самый»! Отсидел и вернулся!.. Сколько же можно уголовников на мою бедную голову посылать подряд?.. Я невольно перекрестилась и открыла дверь. Да, это был далеко-далеко не супермен Саша: передо мной в черном ватнике стоял худой, просто-таки тощий мужчина с редкими волосенками неопределенного цвета на непокрытой голове. За плечами висел полупустой повидавший виды «сидор» столетнего, наверно, возраста, кирзовые сапоги были в несмываемой известке. Ничто в его подержанном облике не напоминало образ того цветущего самонадеянного припарадненного юнца! Но глаза! Его горящие фары я узнала сразу. Если они и изменились, то только в сторону еще большей напряженности взгляда, едва ли не сумасшедшего. 

— Ну, здравствуй, Анастасия. Давно я тебя не видал. Дозволь войти? 

Я посторонилась: 

— Давно и я тебя не видела. Лет пять, почитай? (Ох, нехорошо у меня было на душе! Но я вспомнила, как бодро вела себя в той люкс-машине с четырьмя «модерновыми» юношами, и решила настроиться на ту же волну.) Входи, раздевайся, гостем будешь. 

— Одну тысячу девятьсот двадцать шесть дней я тебя не видел. — Он вошел, сбросил на пол рюкзачок, на него скинул ватник, рядом поставил сапоги и остался в дырявых носках; не стиранных судя по запаху, наверно, последние девятьсот двадцать шесть дней. Это его полное невнимание к тому, как я, женщина, должна отреагировать на закисшую вонь, надо сказать, сразу породило холодное, внутренне жесткое отношение к нему. 

Я жестом пригласила его в гостиную, распахнула дверь и вошла первая. Он проследовал за мной, оглядел обстановку, согласно покачал головой сам себе: все дескать как было, так и осталось. Сел и продолжал молчать. Я стояла у притолоки, скрестив руки на груди: 

— Принести поесть? Чаю? — Садись. 

Я села напротив него. Он вперил в меня свой сумасшедший взгляд: 

— Ну так я не первый день у твоего дома ошиваюсь. Видел уже тебя. — Что же не подошел? 

Он помолчал, потом сообщил: 

— Интересно мне было посмотреть, как тебя на супертачке подкатили. Козел, оглобля саженная, цветов кубометр, где уж нам уж!.. Вот я и ждал, как дальше все поворотится. 

— Ну и что? — Ждал, ждал, не дождался. Решил узнать на месте. — Других дел нет у тебя? — А нет! — он наклонился ко мне, сверля очами. — Нет у меня кроме тебя других дел. Никаких. Пойдешь за меня? — О Боже, — вздохнула я. Да мне-то зачем? — Да хоть краешком глаза увидать тебе, как жил я на нарах, — с неподдельной тоской промолвил он, — как от воровского закона отбивался, как срок себе добавил, как в тайге вкалывал. И не было минуты, чтобы ты у меня перед глазами не стояла. А ты — от борова ушла и к деду подалась. Эх, ты!.. 

— К какому деду?!. — Да видел я старикана, который утром от тебя выходил и в окно тебе крикнул, что сегодня снова будет попозже. Веселая у тебя жизнь, как двор проходной: то один, то другой, то третий в гостях. 

Не знаю, каких усилий мне стоило удержаться, да ведь явно болен он, и я не сразу ответила: — Я замужем. За очень хорошим человеком. И тут началось на моих глазах твориться нечто невероятное, будто пошел какой-то абсурдный спектакль! Но самая большая странность его была в том, что я оказалась его действующим лицом. Сознание мое как-то отстранение присутствовало при сем, но было отключено от чувств, будто я здесь и не присутствую, будто я на все это смотрю откуда-то со стороны, от потолка что ли: он выхватил из-за резинки носка блистающую острую заточку и вонзил ее в стол: 

— Убью! Убью гада! Один раз я за тебя отсидел, теперь могу и лечь! Тише, — как отсутствующая, как автомат произнесла я, — детей разбудишь. Страшный блеск лезвия в руках этого безумца парализовал мысль и волю. 

— Что же ты со мной, лярва, делаешь! Я ведь только тобой и жил, тебя каждую минуту вспоминал! Все преодолел, чтобы вернуться, а ты!.. 

— Я тебе ничего не обещала, — так же мертвенно произнесла я. — А как ты смотрела на меня, когда меня уводили, не помнишь? Этот взгляд для меня как икона был, как солнце всегда с неба светил! Понятно? Молчишь, сука, нечего возразить!.. — Приди в себя, Николай… — Сама приди! Черт с тобой. Живи по своей продажной совести. Не хочешь за меня идти, так проведи со мной одну только ночь. Только одну! А я всю жизнь ее помнить буду. Одну за всю мою переломанную жизнь. Неужто одна твоя ночь дороже всей моей человеческой судьбы? «В себя приди!» — перекривил он меня гнусаво и захохотал. — А, впрочем, я в тебя приду! Всем, кому угодно, можно, а я чем хуже?.. — он направил нож на меня. — С ума сошел, опомнись! — Хватит мне, как бычку на веревочке, ходить за тобой. Концы! Ну, снимай исподнее, раскидывай ноги, лучше добровольно. Ну! 

В его горящих глазах, в искаженном лице не было ничего человеческого я понимала только то, что он был уже за гранью разума. Видела, но сознание мое отсутствовало, оно было парализовано ножом, который придвинулся вплотную к моей шее: все это происходило не здесь и не со мной! Но это было здесь, и я сидела тут же! Дети спали за стеной, Егор, наверняка, уже ехал домой, а я здесь… Этого не может быть! 

Грубая рука хватает меня за волосы, отгибает голову, заточка слегка продавливает кожу на шее, зловонный рот впивается в мои губы. Мы повалились на ковер. Судорожно, жестко, как клещ, он вцепился в меня и заерзал левой рукой внизу, не убирая в тоже время от горла заточку. И это испытываю я, гордая Афина-Артемида?!.. 

— Ты не человек, — прохрипела я. Дальше все было в тумане, память моя не сохранила ясных подробностей, как вдруг в этой омерзительной вонючей возне я услыхала его пронзительный стон: 


Страница 4 из 15:  Назад   1   2   3  [4]  5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   Вперед 

Авторам Читателям Контакты