Главная
Каталог книг
medicine

Оглавление
Э. Фаррингтон - Гомеопатическая клиническая фармакология
Дэн Миллман - Ничего обычного
Мечников Илья Ильич - Этюды о природе человека
Долецкий Станислав Яковлевич - Мысли в пути
Семенцов Анатолий - 2000 заговоров и рецептов народной медицины
В. Жаворонков - Азбука безопасности в чрезвычайных ситуациях
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета
Глязер Гуго - Драматическая медицина (Опыты врачей на себе)
Йог Рамачарака - Джнана-йога
Уильям Бейтс - Улучшение зрения без очков по методу Бэйтса
Степанов А М - Основы медицинской гомеостатики
Цывкин Марк - Ничего кроме правды - о медицине, здравоохранении, врачах и пр
Кент Джеймс Тайлер - Лекции по философии гомеопатии
Юлия АЛЕШИНА - ИНДИВИДУАЛЬНОЕ И СЕМЕЙНОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ
Подрабинек Александр - Карательная медицина
С. Огурцов, С. Горин - Соблазнение
Малахов Г. П. - Закаливание и водолечение
Йог Рамачарака – Раджа-Йога
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета

Память - это длинный коридор с закрытыми дверями. Они могут остаться закрытыми. Навсегда. Но их можно приоткрыть. И тогда на тебя обрушится радостная или горестная лавина забытых и исчезнувших картин прошлого. Ключ к этим дверям - те или иные предметы, документы, а то и неожиданный разговор. Счастлив тот, кто умеет выбрать свободную минутку и записать мысли, сомнения, впечатления, воспоминания, А главное - факты. И отношение к ним. 

Страх 

Как-то в гостях, не помню уже почему, вдруг возник разговор о том, кому и по какому поводу пришлось в жизни испытать чувство страха. 

Трудно передать подробно все, что я услыхал в этот вечер, ибо важно не что рассказывалось, а как искренне и с увлечением каждый пытался воспроизвести мельчайшие оттенки и легкого испуга, и всепоглощающего ужаса, которые были им пережиты. Когда настала моя очередь, всех пригласили ужинать. Но разговор на эту тему долго не шел изголовы, вызвав вереницу воспоминаний и раздумий. В самом деле, что такое страх? В том, что чувство это неприятное, - нет сомнений. Однако он имеет определенные последствия. Какие? Полезные или вредные? Нужны ли они? 

Получить ответы на эти вопросы можно, восстановив в памяти наиболее яркие эпизоды и разобравшись в них. 

Ранней осенью мне пришлось быть в Красноярске. Невдалеке от города имеется одно из чудес природы - каменные столбы. Семь громадных камней, высота которых достигаетсемидесяти метров, разделены красивым лесом. По традиции на протяжении многих десятилетий сюда идут по воскресеньям люди. С сумками, чайниками, рюкзаками. Как будто на пикник или массовку. Нет только ни водки, ни вина. На многих прочная одежда из грубой материи. У молодежи на головах широкополые шляпы из такой же серо-зеленой ткани. Резиновая обувь - кеды, калоши - надежно укреплена на ногах. 

На скалы лазают все - женщины, дети, старики. В яркий солнечный день картина на редкость живописна. Вот дружной стайкой взбегают легко, едва касаясь ногами громадных ступеней, ребята лет 10 - 12. Они - самые изящные и подвижные. Вот по совершенно отвесной стороне этого же столба карабкается парень. Пальцы его находят едва заметные щели и трещины, а ноги, осторожно нащупывая выступы, создают ненадежную опору телу. Вот трое немолодых мужчин, расчетливо экономя силы, идут, слегка наклонившись подтяжестью рюкзаков. Внизу, у подножия столба, группа ребят устроила форменный цирк. Они взбираются на крупный, отдельно стоящий валун вниз головой. Сделав стойку на руках, цепляясь носками кед за скалу, поднимаются все выше и выше. Толпа любопытных молча и с восхищением смотрит. Такое доступно немногим. 

Мои друзья предложили мне тоже забраться наверх. Должен сказать, что высоту я не люблю: выходить на балкон - для меня тяжкое испытание. 

-Только не глядите вниз, - предупредили меня, - тогда страшно не будет. Столб этот легкий. На него матери с ребятишками поднимаются. 

Вниз я не смотрел. На одном участке пришлось воспользоваться веревкой: подтягиваться на руках с непривычки трудно. Но когда восхождение было закончено и с вершины я все же посмотрел вниз, то почувствовал, что никакая сила не заставит меня спуститься естественным способом. 

Даже мысль о том, что мне придется, стоя лицом к камням, отыскивать ногой неизвестно где расположенную ямочку, а потом искать следующую, порождала тошноту... 

-Вызывайте вертолет. Никуда я не полезу. 

Спустились мы "шкуродером". Оказывается, в теле этого столба была узкая щель, по которой, если упираться плечами, предплечьями и ногами, можно мало-помалу осторожно приближаться к земле и даже удерживаться от падения. 

Очутившись внизу, я испытал острое блаженство и покой. Только мышцы рук и ног в каких-то очень непривычных местах непроизвольно сокращались... Когда, после непродолжительного отдыха, мы подошли к следующему "совсем легкому" столбу, я почувствовал самый настоящий страх. Весь мой организм, все существо отчетливо негодовало и сопротивлялось. "Рожденный ходить по земле ни по каким скалам лазать не должен", - говорил мне мой внутренний голос. Но все же мне удалось подавить его и вместе со славными моими друзьями "совершить восхождение" еще раз. 

Однажды мы катались на лодке с сыном. Речка была узкая, и над ней наклонились деревья, создавая подобие густого зеленого навеса. Когда над лодкой появилась обнаженная, расположенная почти в горизонтальной плоскости ветка,я спросил: 

-Хочешь повисеть на ней? 

Такой идиотский вопрос может прийти в голову только отцу. Никакая здравомыслящая мать ничего подобного ребенку не предложит. 

-Давай. Подсади меня, папа! 

Вначале сын крепко ухватился за ветку. Но как только я отпустил тело мальчика, лодка отплыла. Он секунду-другую висел, потом руки его разжались, и не успел я опомниться, как макушка его светлых волос скрылась под водой. С этого момента до того, как я прыгнул вводу, прошли считанные мгновения. Но ужас, страх, непередаваемое чувство вины и утраты обрушились на меня одновременно. Речка в этом месте была совсем мелкая. Держу на руках сына, стою по грудь в воде, мы оба весело смеемся. А на душе делается бог знает что. 

Как ни странно, но меньше всего страха я испытывал во время обстрела или бомбежек. Когда наш госпиталь перевозили в эшелоне и мы стояли на станции Нежин, начался налет вражеской авиации. Я забрался спать на верхнюю полку и оставался там до конца тревоги. Сейчас я думаю, что просто сработал рефлекс. 

Сразу после начала войны мы дежурили на крыше детской клиники Первого медицинского института. Приходилось то и дело надевать грубые брезентовые рукавицы и, вооружившись кто лопатой, а кто большими металлическими щипцами, ожидать, когда упадут зажигательные бомбы, чтобы быстро сбросить их вниз. Опасности по молодости лет мы не ощущали. Только очень хотелось спать. А может быть, это была одна из форм защиты организма от неприятных эмоций. Подобная сонливость овладела мной, когда при полете в Тамбов на срочную консультацию в маленьком самолете санитарной авиации мы попали в грозу. Самолет швыряло, болтало. Где-то совсем близко грохотал гром. И точно так же, как на войне, я забрался на носилки, завернулся в одеяло и довольно быстро задремал... 

И все-таки произошел случай, когда мне стало очень страшно. Дело было так. Второго мая наш госпиталь стоял в городке Ораниенбург, в двадцати с небольшим километрах севернее Берлина. По радио мы узнали, что Берлин капитулировал. Ко мне прибежал наш начмат и сказал: 

-Нужно собираться в Берлин за трофеями. Наши соседи из медсанбата завтра с утра посылают туда машину. А начальник госпиталя из артбригады только что уехал на своей санитарке. 

Выбрались мы часов в пять утра. В полуторке были старшая операционная сестра Маша, санитар Тадик и я. Шофер - опытный водитель Григорий Иванович, который всегда воодушевлял нас в трудные минуты. 

Было серое пасмурное утро. По сторонам дымились разрушенные всего несколько часов назад здания. То здесь, то там, как серые тени, ссутулившись, быстро куда-то перебегали люди с мешками и котомками в руках. Местные жители. Вот на небольшой площади горит костер. Вокруг него спят вповалку солдаты. У домов, на тротуарах бесконечная вереница машин, пушек и другой военной техники. 

Пожилой немец, к которому мы обратились, помог нам найти дорогу к центральному госпиталю. Это была груда развалин. Госпиталь уже давно полностью переместился под землю. В ярко освещенной операционной работали хирурги в залитых кровью клеенчатых фартуках. На носилках в коридорах лежали переодетые в гражданское солдаты и офицеры. 

-Которые сутки без перерыва и отдыха, - сказала мне помощница старшей операционной сестры. - Конца не видно. Необработанных раненых еще на несколько дней. - Она посмотрела мне в глаза, немолодая уставшая женщина, и добавила: - Но это уже последние. Не так ли? 

Она выделила в качестве сопровождающего старого хромавшего человека, которому нужно было домой, как раз в ту сторону, куда ехали мы. К складу санитарного имущества. 

Завал разбитого кирпича. Узкий вход. Ступени, ведущие под землю. На втором этаже, считая сверху вниз, мы нашли пижамы для раненых. Этажом ниже - медикаменты. Освещая себе дорогу фонариком, мы переходили из комнаты в комнату, где на полках с величайшей аккуратностью были уложены коробки и пакеты. Дефицитные и спасительные сульфамиды. Пакеты-бинты для обожженных. Спирт в больших круглых бутылях. Пока ребята носили трофеи в полуторку, я спустился еще на этаж ниже. Вдалеке в одну из комнат дверь была приоткрыта, и оттуда вырывался яркий свет. Что такое? 

Подойдя, я прислушался - полная тишина. Открыл широко дверь и замер. Комната полна немцами. В разных военных формах, заросшие, часть в повязках, они лежали или полусидели на полу. Большинство спало. 

-Вас махен зи хир? - задал я вопрос немцу, который был ближе всего к двери и повернулся ко мне. В этот момент я увидел, что один из солдат, сидевший в дальнем углу, потянулся за автоматом. Замечу, что пистолет, который нам, как офицерам, полагался, обычно лежал в чемодане, ибо хирургам он был совершенно не нужен. Оружие мы брали при переездах или в особых случаях. Пистолет был тяжелый и непривычно оттягивал ремень, а поэтому мы смещали его далеко назад: так он меньше мешал ходьбе. Не было и речи о том, чтобы воспользоваться им сейчас. 

-Во ист дер официр? - спросил я, наблюдая за действиями солдата. Но так как он уже взял в руки автомат и что-то, наклонившись, делал с ним, то я громко скомандовал: - Штеен зи ауф! 

Немцы, одни быстрее, другие спросонья, медленно встали. 

-Ваффен хинлеген! - Оружие начали складывать на пол. Тот солдат тоже положил свой автомат, и мне стало легче. 

В это время я с трудом вытащил пистолет и сразу почувствовал себя увереннее, хотя для этого никаких оснований не было. 

Оказалось, что немцы знали о капитуляции Берлина, но не хотели выходить на улицу, опасаясь, чтобы их не убили. Мы некоторое время поторговались, после чего пленные один за другим потянулись в коридор. Именно в этот момент, когда непосредственно рядом со мной проходили наши недавние враги, у меня начала дрожать нога. Не та, на которой я стоял, а другая, полусогнутая. Понимал, что в общем все уже позади, обезоруженные пленные ничего плохого сделать не могут и не должны, а тем не менее испытывал самый настоящий страх. Позже наши ребята рассказывали мне, как они были смертельно испуганы, увидев, что из парадного прямо к полуторке движется толпа немцев. Они молча окружили машину полукольцом: непонятно и страшно... 

Ну, а если вернуться непосредственно к нашей профессии? Переживания врача настолько полно и глубоко описаны Николаем Михайловичем Амосовым, что, откровенно говоря, я мог бы просто отослать интересующихся к его книге "Мысли и сердце". Тем более что я боюсь не только разочаровать взыскательного читателя, но и войти в конфликт сосвоими коллегами-хирургами. А это гораздо опаснее... Но для того чтобы быть правильно понятым, вначале все-таки остановлюсь на предмете разговора. Часто хирургу задают шаблонный вопрос: 

-Скажите, не страшно оперировать? Что вы испытываете перед трудной и ответственной операцией? 

Когда я оперировал дочь - у нее был аппендицит, - то это стоило мне больших, чем обычно, усилий, которые я определил бы как некоторое душевное перенапряжение. Ощутил я его уже потом. Страхом это чувство назвать не могу. Теперь я понимаю, что хирург может отважиться на операцию близким людям, если не возникает внезапных осложненийили драматических коллизий. Иначе у хирурга, даже обладающего большой волей и выдержкой, перенапряжение может быть столь значительным, что он рискует совершить непростительную ошибку... 

Мне пришлось делать и себе самому небольшую операцию. Знакомый врач сказал, что нарост кожи, появившийся относительно недавно, но довольно быстро растущий, на рак не похож. Онколог же заявил, что мне лучше лечь в клинику, где произведут широкое иссечение, экстренное гистологическое исследование. И, если будет необходимо, немедленно начнут облучение. 

Мысль об этом была мне неприятна, и я предпочел обойтись без посторонней помощи. Вечером мы с дежурной сестрой закрылись на ключ в операционной. Обработав руки и усевшись на стол, я сделал местную анестезию и подождал минут десять, пока она подействует. Резать свою одеревеневшую кожу было странно и немножко жалко. Сестра помогала держать зажимы "Москит", наложенные на мелкие сосуды, когда я их перевязывал. Боли я не ощущал, но вся процедура выглядела необычно. Страха тоже не было... 

Хорошо сохранился в памяти такой случай. В нашу страну из далекого государства привезли девочку для операции на сердце. В четырнадцать лет она выглядела на десять.Порок был сложным и очень запущенным. Состояние весьма тяжелым. Опытные специалисты-кардиохирурги признали свое вмешательство уже нецелесообразным. Но дело осложнилось острой почечной коликой. Ребенок жестоко страдал от сильных болей. Что же предпринять? 

Я высказался за операцию. Собравшийся консилиум решил воздержаться. Однако через некоторое время колика повторилась. Камень закупорил почку. А еще через сутки плохо начала функционировать вторая, здоровая почка. При повторном осмотре стало ясно, что самочувствие девочки ухудшилось. Она, чтобы хоть как-то притушить боль, стояла на коленях около кровати. Консервативные мероприятия успеха не давали, обезболивающие средства действовали неэффективно. Анестезиологи опасались потерять ребенка во время наркоза. Ситуацию усугубило отсутствие родителей. 

Решение об операции было принято в конце концов на более высоком уровне, и проводить ее предложили мне. Началось с того, что почти час пришлось сидеть с вымытыми руками в операционной: девочку не удавалось уложить на стол - она сейчас же синела. Наркоз ей дали в сидячем положении. Когда она заснула, работа сердца, как показал кардиоскоп, существенно улучшилась. Очевидно, глубокое ритмичное дыхание с повышенной концентрацией кислорода во вдыхаемой смеси оказалось благодатным для сердечной мышцы и ее нервного аппарата. Непривычно темная, плохо сворачивающаяся кровь, отек околопочечной клетчатки создавали дополнительный фон операции. Камень был не только в лоханке, но и в верхнем полюсе почки. Для его удаления почку пришлось рассечь дополнительным разрезом. 

Наиболее трудными были первые две ночи. Девочка задыхалась. Ухудшилась работа сердца. Возникли признаки отека легкого. Только круглосуточное наблюдение опытного анестезиолога, того самого, который искусно провел наркоз, способствовало неосложненному течению послеоперационного периода в целом. 

На протяжении всей этой истории ни разу чувство страха у меня не возникало. Решение о необходимости операции с риском потерять ребенка на столе определялось совершенно ясными нравственными и этическими соображениями: ребенок не должен испытывать столь жестокие страдания. А когда решение было принято - началась работа. Обычный труд хирурга. 

...Попытка воскресить в памяти такие чрезвычайные положения, трагические случаи, периодически возникающие в хирургической клинике, когда испытать страх было делом вполне естественным, не привели ни к каким результатам. Неожиданная катастрофа во время вмешательства - сильное кровотечение, остановка дыхания или сердца - рассматривается хирургом как один из возможных вариантов каждой операции, к которой он добросовестно готовится заранее. Тут нет места страху. Сознание подчинено единственному пульсирующему вопросу: что делать? Что делать? Что делать? Скорее!.. 

Неправильно, если кто-либо поймет меня так: "Смотрите, вот какой бесстрашный хирург!" (Или бесстрастный.) Ни в коем случае этого сказать я не хочу. Мне приходилось испытывать целую гамму сложнейших переживаний. Более того, возможно, в самое ближайшее время предстоит испытать и чувство страха. Но пока этого не было. Хирург не имеетправа дать возможность этому чувству проявиться. Он должен гасить, подавлять его в самом зародыше. Он должен действовать. Вероятно, хирург кончается там, где начинается страх... 

Так что же такое страх? Издавна опасность кажущаяся или мнимая порождала в человеке различные ощущения. Слабых страх парализовывал, и они погибали. В сильных он со временем уступал место состоянию волнения, напряженной готовности к противоборству. 

С возрастанием нашего жизненного опыта, своеобразной душевной тренировкой то острое чувство страха, которое часто возникало в детстве, приходит все реже, даже в очень опасные моменты. Дело здесь не в притуплении чувств или привычке. Страх полезен лишь до того рубежа, когда он мобилизует волю. Иначе - беда. Наверное, именно поэтому память прячет воспоминание о страхе в свои самые глубокие кладовые. В крайних положениях "храбрые духом" чувствуют все, что угодно: злость, досаду, обиду на свою ошибку. Все, но только - не страх. 

Умудренные жизнью люди говорят, что если в безнадежную ситуацию попадает сам человек или очень близкое ему существо, он неизбежно испытывает страх и теряет при этом голову. Возможно, это и так. Не знаю. Но никому не пожелаю испытать такое. 

Невезучая левая 

Еще до поступления в школу все заботы по хозяйству между матерью и мной были довольно четко поделены. Позднее, когда я стал школьником, а затем студентом, произошлокое-какое перераспределение дел. Так, например, кроме хлеба, сахара, масла, мне уже поручалось купить шинкованную квашеную капусту, клюквенное повидло, сельдь иваси и мясной фарш для котлет. 

Среди моих обязанностей была чистка всей обуви, мытье полов в местах общего пользования и натирка их в комнатах, штопка носок, чулок и глаженье белья. Белье мама стирала сама, но гладить терпеть не могла. Наволочки, полотенца и другая мелочь - это еще куда ни шло. Но простыни и пододеяльники! Хорошо обрызгать и завернуть такую махину, чтобы она стала волглой, - целая проблема. Труднее же всего было с мамиными вещами. Тонкий шелк и фильдеперс требовали особой обработки. Перегретый утюг мог прилипнуть, и - желтое пятно! Недогретый - вообще ничего не мог. Рассчитать его температуру на керосинке (электрические утюги появились много позже) удавалось лишь по степени шипения, если быстро провести по его основанию послюнявленными пальцами. Именно с этого времени начались несчастья с моей левой рукой. Пробуя утюг, я получал ожоги. И не раз. 

Штопка носок - дело несложное. Правда, у меня они буквально горели на ногах, и к концу недели их накапливалась целая корзинка. А мамины чулки!.. Дырочки на них были небольшие - "начинающиеся", по моей классификации. Но тоненькие нитки часто путались и ложились столь маленькими стежками, что возился я с ними немало. Во время работы, естественно, доставалось пальцам левой руки. Когда, ради скорейшего выполнения нормы, я торопился, то колол себя беспощадно, хотя испробовал все варианты "безопасности", включая деревянную ложку и специальный грибок. 

Однако больше всего мне доставалось во время мытья пола на кухне. Доски от старости рассохлись и покоробились. Горячая вода и скребок были лишь сладостной прелюдией. Босиком, жесткой щеткой приходилось пройти по полу два или три раза. Приемку чистоты производили соседи, и так как качество их работы проверяла в конце следующейнедели мама, то мне необходимо было поддерживать семейный престиж. Занозы, которые периодически, но неминуемо мне удавалось поймать, непременно попадали в левую руку. Вот здесь уже не было логики: ведь правая рука в этих случаях гораздо активнее. Налицо явная невезучесть... 

Первые классы школы связаны у большинства ребят с увлечением фотографией. Зарядка кассет пластинками, шероховатыми с одной стороны и гладкими с другой. Испытание терпения родственников и друзей. Настоящее чудо, когда на белой поверхности, как будто из глубины, появляются очертания лица, но наоборот, на негритянский лад... Коричневато-золотистые отпечатки, полученные на дневной бумаге путем выдержки на свету. Потом всей этой экзотики уже не хватает. Тогда начинаются съемки при вечернем свете. Точнее, при вспышке магния. На металлическую тарелку насыпается небольшая горка серебристого порошка. В комнате приглушается свет, открывается объектив, и сразу же к горке с магнием подносится сложенная под углом в девяносто градусов, чтобы не перегибалась, длинная бумажка. Раздается шипящий взрыв. Нужно обладать привычкой либо силой воли, чтобы в эту секунду не зажмуриться или не сделать гримасы. 

Однажды мне пришла в голову мысль произвести грандиозный эксперимент. Ребятам во дворе я пообещал невиданное зрелище, если они будут смотреть в наше окно. Мы жили на четвертом этаже. Открыв одну из рам настежь, я поставил на карниз блюдце, в которое насыпал две широкогорлые пирамидки магния. Не помню, сколько разовых доз это составляло, но вспышка была такой громадной, что серебристые потеки еще долгое время держались и на стекле, и на подоконнике, и на рамах. Кожа руки, которой я поджигал магний, свисала белыми лохмотьями. Они тоже были серебристого цвета. Боли я сразу не почувствовал. Появилась она позднее. Ребята получили полное удовольствие. Они уверяли, что дом слегка покачнулся, а я так быстро исчез, что они даже поспорили, сгорел ли я целиком или что-нибудь от меня осталось... 

В жизни каждой семьи наступает момент, когда всерьез начинает обсуждаться вопрос о приглашении в дом собаки. Не приобретении, а именно о приглашении. Поймут меня лишь те, кто имел собаку, любил ее и по разным причинам был вынужден с ней расстаться. 

Возможно, поначалу щенка получают в подарок или покупают совершенно "случайно", по "баснословной" цене. Но после того, как пройдены бурные месяцы первичного, а поройи полного курса обучения порядку, обрезания лишнего (ушей, хвоста или специальной стрижки) и в доме воцаряется преданный друг, жизнь приобретает новую и неожиданную окраску. Ты понимаешь, что в твое бытие и сознание вошло существо, ни с чем не сравнимое. Отзывчивое, внимательное, ласковое, готовое, даже если не позволяют его скромные размеры, защищать тебя, внимательно выслушивающее твои жалобы и огорчения. Оно никогда холодным тоном не скажет: "Опять у тебя неприятности? Надоело! Сам виноват..." Нет! Оно посмотрит сочувственным взглядом и даже в унисон поскулит вместе с тобой. Оно не станет возражать: "Зачем ты позвал Петрова? Такой болтун. От него голова болит. Он хорош в очень небольших дозах". И не станет тебя воспитывать: "Опять рубашка на вешалке! Неужели трудно ее сложить и убрать в шкаф?" Нет! Оно выслушает все, что ты думаешь о своей работе, о своих товарищах, о жене и детях, и в нужный момент глубоко вздохнет. Оно понимает тебя лучше кого-либо. Оно могло бы тебе рассказать и о своих огорчениях и заботах - у кого их нет? - но оно обладает высшим тактом - умением слушать... 

Так вот, в наш дом осенью вошел пес. Непосредственным поводом была кража. Ночью вырезали замок и из шкафа, который был в коридоре, забрали белье и одежду. Брать у нас особенно было нечего. Но маму обидел сам факт воровства. Так появился у нас новый замок и щенок. В очень короткий отрезок времени из полуслепого косолапого несмышленыша он превратился в стройного черно-коричневого добермана-пинчера. Назвали его Пик. Он был беспокойный и нервный. При шуме на лестнице вскакивал, и сильные мышцы его напрягались. Выражение его морды, или, как я говорил тогда, лица, постоянно менялось. То он улыбался - тогда пасть его растягивалась, а углы черных губ приподнимались. То он сердился - тогда глаза его становились узкими, а передние зубы и десны обнажались и раздавалось едва слышное рычание. 

Летом мы должны были отдыхать на юге. На семейном совете было решено, что Пика мы возьмем с собой. От вокзала до Гурзуфа - несколько часов езды. Небольшой автобус на 30 - 40 человек сверху был накрыт брезентовым тентом. Путешествие наше омрачилось событием, которое я запомнил на всю жизнь. Стемнело, и фары быстро мчащейся машины выхватывали из мрака кусты, каменные столбы, ажурные мостики через овраги и речки. Мы с мамой и Пиком, который лежал у нас в ногах, сидели впереди и обменивались впечатлениями. Вдруг на дороге появилось нечто необычное. Через мгновение я увидел, что это были две собаки, прижавшиеся друг к другу в странной позе - мордами в разные стороны. Они повернулись и смотрели на слепящие фары. А еще через мгновение шофер крутанул руль прямо на них, раздался страшный вой, одновременно мы почувствовали толчок. Машина ударилась о животных и переехала их. Шофер громко захохотал: "Нэ стой на дороге! Авария будэт..." 

Мне было лет девять, но я хорошо помню, что с этого момента до самой остановки меня трясло как в лихорадке. Когда мы вытащили наш чемодан и корзину, произошла сцена, которая неразрывно связалась в памяти с предыдущей. С нами в машине ехал пожилой высокий мужчина в белой соломенной шляпе и пенсне. Через руку у него была переброшена палка с загнутой ручкой. Мама молча взяла эту палку, перевернула ее и, ухватившись за конец с толстым резиновым набалдашником, подошла к шоферу и несколько раз сильно ударила его вначале по голове, а потом по рукам, которыми он защищал лицо и голову. Она негромко и, казалось, спокойно говорила: "Мерзавец! Мерзавец! Мерзавец!" Люди кругом смотрели так, как будто их это не касалось. Пик вырвал у меня поводок и бросился на шофера. Его с трудом удалось оттащить. Так печально начался наш южный отдых. 

Затем были долгие дни блаженства. Мы вместе купались в море. Пик заплывал с мамой далеко и укоризненно смотрел на меня, будто говоря: "Смотри, как просто плавать. Тебе пора уже научиться". Он ходил с нами на виноградник покупать виноград. К восторгу хозяина, Пик подходил к "своему" кусту и, оскаливая зубы, аккуратно откусывал по одной ягодке. Тщательно ее прожевывал, облизывался и откусывал следующую. 

В Москве по возвращении Пик повел себя нехорошо. Он несколько раз нападал на прохожих, которые его не трогали. Однажды вечером он забрался ко мне на постель, что обычно ему не разрешалось. Вначале мы с ним разговаривали, а потом я пытался его прогнать. Он зарычал, чему я не придал значения, потом еще раз. И вдруг очень сильно и больно схватил меня за руку. Побежав в ванную, чтобы смыть кровь, я увидел, что большой кусок "мяса" свисает с ладони. Пришлось позвать маму, которая была в квартире напротив, на нашей же лестничной площадке. Мама затянула мне руку полотенцем, мы оделись и вышли на улицу. В те годы поликлиники обслуживали людей по месту работы. Нужно было добираться до Солянки. Вечером быстро можно было доехать только на извозчике. Но у ворот нашего дома стоял дорогой лихач. Конь у него был отлично вычищен, санки покрыты теплым меховым пологом. Извозчик гикнул и понесся вниз по Петровке. Когда мы сворачивали у площади Ногина, санки неожиданно опрокинулись, мы выпали в снег. 

В поликлинике врач осмотрел мою руку, промыл ее перекисью водорода, смазал йодом. Щипало так сильно, что слезы начали капать прямо с носа. Помогавшая врачу медицинская сестра сказала, что сейчас мне сделают несколько уколов, заморозят рану, а потом наложат швы. Я уже большой и должен потерпеть. Мама моя очень устала, плохо себя чувствует и может услышать - дверь тонкая. Процедура была неприятная. Было очень больно. Все я чувствовал. Когда мне, наконец, наложили повязку, я твердо решил, что, когда вырасту, стану кем угодно, только не хирургом... 

Прошло немного времени, и Пик покусал соседа по квартире. После этого он исчез из нашего дома. Мама сказала, что его отдали пограничникам, - там нужны служебные собаки. Возможно, что это было правдой. Рука моя еще долго болела. Нет нужды говорить, что это была левая рука. 

Можно было бы рассказать много подобных историй. Как во время прополки клубники или сбора малины на даче у своей тетушки в Токсове, где мы десять лет подряд жили летом, я неизменно повреждал левую руку. Или как в однодневном доме отдыха "Нагорное", куда отец иногда брал меня по субботам, мы играли в бильярд, я взял рассохшийся кий, у которого впереди торчала узкая, тонкая щепа, и, не заметив ее, с размаху вогнал себе в руку, в левую... Или как во время первых и безуспешных попыток приобщиться к клану рыболовов я нанизался рукой на крючок, что отнюдь не способствовало энтузиазму в отношении этого вида спорта. Или как во время занятий в юношеской секции боксана стадионе Юных пионеров неизменно доставалось моей левой руке. Впрочем, в конечном итоге сломали мне нос. Как ни странно, именно эта история имела продолжение... 

На фронте бывало, что госпиталь сворачивали, подготавливая его к очередной передислокации, но приказ почему-то задерживался. А впереди, сравнительно недалеко, километров за 80 - 100, в медсанбате шла напряженная работа. У нас была договоренность с начсанармом, что в таких случаях два-три хирурга могут поехать, чтобы помочь товарищам. Так было и в этот раз. Прибыли мы к нашим коллегам в середине дня. ХППГ разместился в палатках, в тени густых деревьев. Перекусив, мы вымылись к операции и смениливрачей, не спавших несколько суток. Поток раненых уже кончался, работы оставалось на 5 - 6 часов. Обрабатывая обширную рану бедра, я неловко зацепился за острый костный обломок и не только разорвал резиновую перчатку, но и сильно поцарапал руку. Сестра аккуратно замазала царапину коллодием, надела целую перчатку, и операция продолжалась. Поздно вечером, когда мы всей бригадой пошли ужинать, ко мне обратились сочувствующие взгляды. 

-Что случилось? 

-Плохо дело. Неприятная история. Придется лечиться. Долгая процедура. И уколы болезненные. 

-Зачем лечиться? Я совершенно здоров. 

-Сейчас здоров. Неизвестно, что будет дальше. 

-Ничего не понимаю. 

-Ты поранил руку во время операции. 

-Ну, и что же? 

-А раненого видел? 

-Видел. 

"Неужели гангрена или столбняк? - промелькнуло в голове. - Но может ли быть так быстро?" 

-На лицо обратил внимание? 

-Лицо как лицо. 

-У него ведь нос провалился. Ты рискуешь заболеть. Соображаешь? 

Только теперь я понял значение таинственных знаков, которые подавала мне операционная сестра. 

-Этого я не боюсь. 

-Почему? 

-Посмотрите на мой нос. 

-Ничего особенного, - сказала доктор местного госпиталя, - чуть картошкой и слегка кривоват. 

-Правильно. Просто у меня слабее, а у него сильнее. Ясно? 

Доктор, нелестно отозвавшаяся о моем носе, слегка смутилась. 

-Вы уже лечились? - спросила она. 

-В том же учреждении. 

Теперь недоумение появилось на лицах моих коллег. 

-Он мастер спорта, боксер. А я - недоучка... 

Царапина почему-то долго не заживала. Была она, конечно, на левой руке. 

Опять ей досталось совсем недавно. Последние годы я усиленно насаждал в клинике применение электрохирургического ножа. Коагуляция позволяет снизить кровопотерю во время операции вдвое, а то и больше. Вместо лигатур, которые при перевязке кровоточащих сосудов вызывают в организме за редким исключением ту или иную степень местной или общей реакции, остается коагулят - комочек черного, сожженного вещества ткани больного, уголь. Собственные ткани, даже сожженные, вызывают значительно меньшую реакцию. 

Время от времени любому хирургу приходится сталкиваться с непереносимостью данным больным ниток определенного качества. Один из наших пациентов долгие годы "выталкивал" из себя капроновые нити, которые организм не желал принимать. Еще более грозные последствия мы наблюдали при использовании кетгута - рассасывающихся нитейиз животных тканей. Поэтому применяем мы их только в случае, когда другие нити нежелательны, - в урологии. 

Электрокоагуляция обладает еще одним ценным качеством. Чем обширнее и травматичнее операция, тем чаще явления послеоперационного шока, когда на проснувшегося человека обрушивается жестокая боль. Ткани же, рассеченные электрокаутером, слегка обезболиваются. Возможно, что термическое разъединение тканей способствует специфическому влиянию на окончания чувствительных нервов. 

Мне довелось присутствовать на операции, которую великолепно проводил один из крупнейших хирургов мира - Пьетро Вальдони. Должен сказать, что его работоспособность и технические возможности, хотя ему было за семьдесят лет, вызывали зависть. Утром, начиная с 7 часов, он делал пять операций в частной клинике, а затем еще несколько - в университетской. Он переходил от стола к столу, чтобы завершить решающий этап операции. Вначале меня удивляло одно обстоятельство. Органы больного - грудную или брюшную полость - обычно вскрывали его помощники, но рану зашивал он сам. Позднее, анализируя ряд осложнений, я понял, что реже они возникают от погрешностей при выполнении оперативного доступа, но гораздо чаще - от ошибок и упущений при зашивании раны. Поэтому Вальдони, как крупный хирург, фиксировал свое внимание на этих основных этапах. 

Однажды он начал операцию по поводу предполагаемого рака легкого. Убедившись, что опухоль образовала плотный конгломерат, который трудно обойти, Вальдони уже готов был признать случай безнадежным. Его помощник настоял на пункции. Воткнув толстую иглу в "опухоль", он получил громадное количество прозрачной жидкости. Эхинококк! Диагностическая ошибка! Вальдони начал удалять нижнюю долю легкого, когда заметил, что эхинококковое поражение распространяется под диафрагму на печень. Не зашивая грудной клетки, он электроножом вскрыл живот и убедился, что правая доля печени почти целиком поражена паразитом. Быстро и уверенно удалил пузыри из печени, вывел через отдельный разрез тампоны, зашил диафрагму и грудную клетку. Когда вечером, после доклада, который я делал в этой клинике, мы зашли к больному, то самочувствие его было на удивление благоприятным. Таким же оно оставалось и в последующие дни. Помощники Вальдони связывали это с применением электроножа. 

...Молодые наши хирурги испытывали затруднения, сходные с теми, которые возникают у начинающих автомобилистов. Включение электроножа производится ножной педалью, а затем диатермической иглой касаются маленького пинцета, которым оператор зажимает кровоточащий сосуд. Поначалу координация движений "нога - рука", как правило, страдает. Муки обучения, естественно, принимает обучающий. Напряженность операции и стремление выполнить это в общем-то несложное движение возможно четче и быстрее имело своим следствием небольшую "неприятность". Ассистент держал иглу острием, направленным к ране, а точнее, в сторону хирурга, и при необходимости нажать педаль и приложить иглу к инструменту энергично втыкал ее... мне в руку. В левую. Неглубоко, но больно. Так было не один раз. Тем не менее постепенно электрокоагуляция входила в наш быт. 

Наверное, следовало бы признать, что повод для описания разных событий выбран не самый удачный. И, если покопаться в памяти, то, вероятно, не меньше историй можно было бы припомнить и в связи с правой рукой. Факты при желании группируются определенным образом и тогда приобретают неожиданно фатальный характер. Но все мы с детства воспитаны в столь антимистическом духе, что отказываемся верить в совпадения и необычайные явления даже тогда, когда в общем-то стоило бы и призадуматься... 

О кошках 

К ним я отношусь равнодушно. Трудно объяснить почему. Возможно, это связано с детством. В довоенной Москве в подъездах нередко чувствовался кошачий запах. Кошки часто носили в зубах маленьких птичек и мышек - на мой тогдашний взгляд, весьма симпатичных, безвредных животных. Кошка - это хищник, тигр, уменьшенный в размерах. В кошке, в отличие от собаки, нет той простоты и демократичности, которая дает основание говорить о ней как о друге. Кошка может с тобой играть и вдруг резким движением лапы располосовать тебе руку - больно, до крови. Когда кошка пребывает в добром расположении духа, она сладко мурлыкает, по-домашнему уютно наводит туалет. Если ей что-то нужно, она трется о твою ногу, судорожно выпрямляя хвост. Кошки в чем-то похожи на женщин. Не на всех. Но на некоторых... 

Летом мы с другом совершили автомобильное путешествие. Ехали быстро и за сравнительно короткий отрезок времени накрутили более четырех с половиной тысяч километров. Одним из самых неприятных воспоминаний в дороге было множество расплющенных на асфальте кошек и собак. Не знаю, вероятно, так уж предопределено, что какому-то числу животных суждено погибнуть под колесами автомашин. Правда, отношение к этому на разных территориях неодинаковое. 

В Литве хозяин старенькой "Победы", который вел ее с великим старанием, внезапно затормозил так резко, что мы чуть не очутились в кювете. Дорогу просто перебегала кошка. В одной из поездок за границу мы сидели в машине новейшей марки, когда к ней подошел дог и, вопреки собачьим законам, подняв заднюю ногу, с задумчивым видом пустил струю на переднее крыло и колесо. Хозяин машины равнодушно, продолжая курить сигару, без малейшего раздражения смотрел на собаку и не сделал никакой попытки испугать ее сигналом или выразить свое неудовольствие ее хозяину. 

Писать о том, что дети не должны смотреть на убийство животных, даже посредством автомобиля, - нет смысла. Размышлять по поводу того, кем были родители лихих шоферов, которые не находят нужным затормозить, увидев кошку, - не стоит. Важнее подумать о том, какими людьми станут их дети. Но это уже другой вопрос. Тем более, что кошек я не люблю... 

Поток информации 

На днях мы вернулись после выездного цикла в один из южных городов. Работа за пределами собственной клиники, без привычных условий и персонала всегда трудна. Однако эти трудности полностью компенсируются возможностями тесного общения с врачами, их семьями и знакомыми и, главное, получением точных сведений о том, как трудятся наши коллеги. Понятно, что после этого рекомендации, которые мы даем на лекциях и практических занятиях, носят более конкретный характер, а не смахивают на советы "столичных" специалистов... 

Посещение одной семьи, живущей в скромных условиях в районном центре, побудило меня вернуться к мысли, которая возникала неоднократно. В комнате сидело несколько ребятишек. Один рассматривал картинки в журнале, другой со взрослыми смотрел телевизор, девочка вышивала. И никто из них не читал книгу. Стремясь получить современную информацию, все мы - и взрослые, и дети - пользуемся разными источниками. Подсознательно отбираем более доступные и приятные пути, отталкиваем трудоемкие и менее "комфортабельные". Понятно, что чтение отодвигается на задний план. Но при всех достоинствах кино и телевидения полезно учесть, что при писании, и только при писании, можно наиболее полно излагать ряд мыслей, чувств, обобщений, которые представить посредством "движущихся картинок", даже звуковых и цветных, порой просто невозможно. Пренебрежение чтением вызывает одно весьма грустное последствие: появление лиц, которые, будучи полуграмотными, благодаря использованию "движущихся картинок" знакомятся с рядом понятий и на этом основании считают себя образованными, культурными, цивилизованными. Элементарная проверка показывает, что именно по всем этим трем параметрам они находятся на чрезвычайно низкой ступени развития. Вероятно, литература обладает особым специфическим свойством, присущим ей в наибольшей степени, а поэтому весьма ценным: влиянием на становление и развитие нравственных, моральных категорий. Ведь когда в пище отсутствуют важные витамины или микроэлементы, вырастают хилые, болезненные особи. Точно так же человек без привычки к чтению получается в определенном отношении хилым и болезненным. 

Чтение воспитывает еще одно неповторимое качество: индивидуальное представление о прочитанном. Вас никогда полностью не удовлетворит исполнительница роли Наташи Ростовой или исполнитель роли Остапа Бендера, ибо эти образы запечатлены в вашем воображении, в вашей персональной окраске. В лучшем случае вы примете трактовку таких талантливых актеров, как Одри Хепберн или Сергей Юрский... Но это лишь примитивный пример, основанный на внешней, зрелищной стороне. А возьмите любую литературуполитическую, социологическую, художественную. Можно ли всю меру ее воздействия перевести на язык радио, кино или телевидения?! 

Поскольку литература является хотя и необходимым, но трудным, "времяёмким" для восприятия (по сравнению с "движущимися картинками" или радио) средством получения информации, она также должна соответствовать современным требованиям. А именно: быть интересной и многоинформативной. Иначе она не выдержит конкуренции. И еще. Обилие информации ставит всех нас в трудные условия из-за дефицита времени. Его не хватает на основное: осмысливание полученного, размышления, обобщения. Нам некогда думать. А это очень опасно. Ибо бездумное применение в жизни того, что мы получаем по взаимно пересекающимся каналам информации, рождает инерцию не только прогрессивного, но и ретроградного движения. Упоминание без конца о действиях безнравственных (агрессии, воровстве, убийствах и многом другом) упрощает отношение к ним. Критика порнографии и рассуждения об ее вреде привлекают внимание и интерес к вопросам, которые можно было бы не обсуждать. Вскрывание пороков и ошибок в разных областях человеческих отношений нередко делается таким образом, что вместо ожидаемой пользы наносится существенный вред. Ибо информация и анализ есть вещи разные. В первом случае акцент ставится на рассказе и показе. Во втором требуется принять определенные решения. И если мостик между первым и вторым отсутствует, то, повторяю, пользы может и не быть. 

Вероятно, вместо пассивного включения своих органов чувств в выходные каналы старых, новых и будущих средств информации целесообразно предпринять попытку понять, какой из видов ее - пусть не самых легких и удобных - что именно способен дать, пользоваться им умело, оставляя время для осмысливания и выработки собственного отношения. Не только к форме или содержанию информации, но и к тем результатам, которые она за собой повлечет. 

Потребность души 

Существует почему-то традиция, что на темы литературы и искусства рассуждают писатели, художники, артисты, короче говоря - сами творцы. Но разве не интересны мненияи мысли по этому поводу тех, для кого они, собственно, и работают?.. 

В самом деле, какое место в нашей жизни занимает искусство? Это развлечение, отвлечение или нечто большее и значимое? 

Чем многообразнее деятельность человека, тем в большей степени он нуждается в искусстве. Искусство позволяет увидеть прошлое, настоящее и будущее глазами талантливых людей, мыслящих иначе, чем мы, и выражающих свои мысли так, как нам недоступно. Соприкасаясь с искусством, мы не только обогащаем нашу душу, расширяем понимание окружающего, но и глубже постигаем свою профессию. 

Искусство необходимо человеку, ибо обладает по крайней мере тремя важными свойствами. Дает возможность переключиться с одного рода деятельности на Другой, а это - отдых. Стимулирует основную производственную деятельность. Ведь ассоциации, которые рождаются при соприкосновении с чем-либо значительным, вызывают прилив энергии. И, наконец - а это, пожалуй, главное, - искусство воспитывает нас нравственно и эстетически. 

Пушкин, касаясь журнальной критики, говорил: "Иное сочинение само по себе ничтожно, но замечательно по своему успеху или влиянию; и в сем отношении нравственные наблюдения важнее наблюдений литературных". В смысле "ничтожно" думаю, что тут был пушкинский критерий - мы много снисходительней. Однако меня прежде всего волнует проблема, затронутая художником. Сколько лет прошло с тех пор, как появился роман Даниила Гранина "Иду на грозу", а мы до сих пор вспоминаем его, встречаясь с острыми вопросами. 

Конечно, будь книжка Гранина плохо написана, я не дочитал бы ее до конца. Это, разумеется, так. Но просто хочется довести мысль до логического предела. Сказать о том, что бездумная мастеровитость (сколько ее в поэзии, в живописи, в кино, да и где ее только нет!) вызывает к себе холодное равнодушие. Можно простить автору не бесталанность, нет, но некоторый, скажем, недостаток умения, если встречаешь в его произведении честную и нужную мысль. 

В то же время нельзя пренебрегать профессиональными суждениями об искусстве, мнением художников и критиков. Как правило, специалист наиболее высоко ценит то, в чем есть приметы нового. Мы же, зрители, читатели, легче воспринимаем привычное, что в общем-то естественно. Но если исходить только из такого нашего опыта, можно в искусстве многое упустить. Понадобилось новаторство Художественного театра, чтобы зритель полюбил пьесы Чехова. 

Кстати, именно профессионалам часто удается выразить самую суть творчества. Как прекрасно написал о Пушкине Александр Блок! Нет, к мнению профессионалов стоит прислушаться. 

Как-то мы гуляли с моим другом-архитектором, и он спросил, нравится ли здание, мимо которого мы в тот момент проходили. Я сказал, что да, нравится - очертания постройки были современны. В ответ я выслушал интереснейшую лекцию, которую помню и сейчас, хотя с той прогулки прошло уже немало лет. Он говорил о том, что функция здания должна находить отражение в его архитектурных формах. И плохо, когда в стеклянно-бетонно-алюминиевом кубе нельзя угадать, что перед тобой: фабрика-кухня, дворец спорта или гигантская женская парикмахерская. 

Мнение специалиста заставило меня задуматься об уровне моих представлений и знаний, а также вкуса в области архитектуры. Главное не оценка, главное - мотивировка, тогда сумеешь не только поверить в сказанное, но и проверить его справедливость... 

Возможность проверить ищешь и в критических статьях. Правда, теперь, когда вкусы мои в основном сформировались, я читаю "критику" реже, но раньше то или иное суждение сильно на меня влияло. Теперь я ищу не оценку, но аргументацию - даже если с ней и не согласен. Не согласен - значит, спорю, значит, мысль моя в движении, значит, есть определенная польза в том, что прочитана именно данная статья. 

Но нередко бывает так, что главной своей задачей критик считает отметку - двойку, тройку, пятерку, которую он выставит произведению. Он не стремится проникнуть в его суть, аргументированно раскрыть его значение. Он ставит отметки и наивно предполагает, что это кому-либо нужно. А происходит как раз обратное - возникает чувство сопротивления. В подобного рода сочинениях идет безудержное захваливание, либо вещь в корне уничтожается. Если судить по отметкам, то сколько раз мы имели дело если не с "Войной и миром", то по крайней мере с "Анной Карениной"... 

А разве не бывает так, что мы считаем плохим то, что не нравится лично нам! 

Я получаю максимальное удовольствие от искусства знакомого, полюбившегося или того, что похоже на это полюбившееся. Причем наиболее устойчиво мой консерватизм проявляется в музыке. Зная это за собой, я особенно внимательно отношусь к тем вещам, которые поначалу не только не доставляют радости, но даже в чем-то раздражают, беспокоят, не полностью понятны. Немедленно я ставлю перед собой вопрос: а на самом деле это хорошо или плохо? Вот здесь-то и помогает компетентное мнение профессионала- ведь даже и в своем деле мы подчас проходим мимо нового и прогрессивного только потому, что оно не дается нам в руки сразу. В искусстве же это бывает наиболее часто. Не всякий любитель Глинки легко поймет Прокофьева и Шостаковича. 

Но все-таки - где взять время? Профессиональные заботы действительно оставляют человеку мало свободных часов. Может быть, пришла эра телевидения в вопросах художественного воспитания? 

О телевидении спорят сейчас, наверное, во всем мире, хотя оно уже прочно вошло в нашу жизнь. Некоторые семьи буквально пропадают у телевизора, а некоторые считают, что лучше его дома и не иметь. 

Мне кажется, что положительная сторона телевидения - в быстрой и общедоступной возможности сближения с разными видами искусства, в получении всех видов информации. 

Но в этом положительном кроется и отрицательное. Для того чтобы отобрать нужное из того обилия, которое предлагает зрителю голубой экран, надо в первую очередь знать, что отбирать. А у всех ли есть эти знания? Когда не очень разумный... ну, скажем, не очень разборчивый человек получает возможность пользоваться большим количеством разнообразных и вкусных блюд, он не в состоянии управлять своими желаниями и вскоре превращается в задыхающуюся тушу. 

Точно так же и с телевидением. Имеется обилие вкусных блюд: обозрения, детектив, эстрадные песни. Это вполне доброкачественные блюда. Но ими нельзя злоупотреблять. Иначе будет душевное ожирение, подобное физическому. При пользовании телевидением, этим современным чудом, многое зависит от умения отобрать для себя то, чего тебе не хватает. А это дело очень трудное. Поэтому и здесь применим чисто гастрономический совет: "Не ешьте много сладкого: портятся зубы, фигура и характер. И вообще, ешьте поменьше. Побольше двигайтесь". 

Противоречия в оценке телевидения порождены опасением, что телевидение способно превратить искусство в будничное дело. 

Как бы нам ни нравилось то, что происходит на голубом экране, мы все равно отдаемся этому не полностью. Да и не можем отдаться полностью - мы смотрим, а в соседней комнате разговаривают, кто-то подходит к телефону. Представляю, что было бы в театре или кино, если бы часть зрителей вставала во время действия, выходила, громко спорила и т. п. Это немыслимо - а дома, между тем, все происходит именно так. 

Однако есть и другая сторона вопроса, пожалуй, еще более сложная. Мне кажется, что телевидение, пусть невольно, но вырабатывает привычку потреблять. 

Не знаю, возможно, этого требует специфика, или телевизионное искусство и не в состоянии дать больше, чем оно дает, может быть, его надо благодарить и за то немалое, что оно вносит в нашу жизнь. Но если так, об этом надо сказать со всей откровенностью и сделать все для того, чтобы мы разумно пользовались свалившимся на нас богатством. Об этом надо помнить все время - особенно потому, что у телевизора сидят дети... 

Известно, что чрезмерная перегрузка, а ребята готовы смотреть все подряд, неблагоприятно действует на зрение, усугубляется гиподинамика... Но когда думаешь о проблеме в целом, то видишь огромные возможности нового средства воздействия. Отвлекусь ненадолго от искусства. Что может сделать телевидение для воспитания ребенка, для приобщения его к знаниям, для выработки у него нравственного опыта? Чрезвычайно много. По роду своей деятельности я знаю, с каким неодинаковым культурным уровнем приходят ребята в институт. Это не их вина, это их беда, и телевидение должно помочь ликвидировать разрыв. Теперь у него несколько каналов - пусть по одним показываютразвлекательную программу, а другие программы пусть учат. Одновременное зрительное и слуховое воздействие - как это эффективно! Не говоря уже о других преимуществах, и прежде всего о массовости. 


Страница 11 из 13:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10  [11]  12   13   Вперед 

Авторам Читателям Контакты