Главная
Каталог книг
medicine

Оглавление
Э. Фаррингтон - Гомеопатическая клиническая фармакология
Дэн Миллман - Ничего обычного
Мечников Илья Ильич - Этюды о природе человека
Долецкий Станислав Яковлевич - Мысли в пути
Семенцов Анатолий - 2000 заговоров и рецептов народной медицины
В. Жаворонков - Азбука безопасности в чрезвычайных ситуациях
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета
Глязер Гуго - Драматическая медицина (Опыты врачей на себе)
Йог Рамачарака - Джнана-йога
Уильям Бейтс - Улучшение зрения без очков по методу Бэйтса
Степанов А М - Основы медицинской гомеостатики
Цывкин Марк - Ничего кроме правды - о медицине, здравоохранении, врачах и пр
Кент Джеймс Тайлер - Лекции по философии гомеопатии
Юлия АЛЕШИНА - ИНДИВИДУАЛЬНОЕ И СЕМЕЙНОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ
Подрабинек Александр - Карательная медицина
С. Огурцов, С. Горин - Соблазнение
Малахов Г. П. - Закаливание и водолечение
Йог Рамачарака – Раджа-Йога
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета

 

Долецкий Станислав Яковлевич 

Мысли в пути 

Станислав Яковлевич Долецкий 

Мысли в пути 

Часть первая 

Современный врач - исследователь 

Медицина - это так же просто 

и так же сложно, как жизнь 

А. Чехов. 

Дороги, которые мы выбираем 

Попробую ответить на вопрос: почему я врач и почему именно детский хирург? 

В школе уроки зоологии терпеть не мог. Резать ни в чем не повинную лягушку? Бр-р-рр! Во-первых, неблагородно, во-вторых, просто противно. Учился я в общем-то по всем предметам ровно. И ко времени окончания десятого класса не знал, что лучше - технический, литературный или естественный факультеты. Предпочел медицинский. 

Как это произошло? Были среди нас отдельные счастливчики, которые давно и твердо определили свою судьбу. Только в архитектурный! В военно-воздушную академию! В театральное училище! Но большинство ребят нашего школьного выпуска до последнего момента обсуждали свои планы друг с другом, с учителями и родными. Самый близкий мой друг Сережа Шишкин и я оказались в таком же положении. Тогда мы с ним решили посоветоваться с родителями, а вечером встретиться для окончательного разговора. 

Наибольшее влияние оказала на меня мать, которую я не только любил, но и глубоко уважал. Инженер по образованию, она была далека от медицины. Да и среди друзей нашего дома медиков не было. И все-таки профессию врача она ставила высоко, считала ее трудной, но гуманной. Мама сказала, что, по ее мнению, у меня есть качества, нужные врачу. 

После ужина я поджидал Сергея на углу Петровки и Столешникова переулка, как раз на середине пути между нашими домами. Выяснилось, что и его семья придерживалась сходной точки зрения. Мы с Сергеем долго обдумывали разные последствия нашего выбора и приняли решение - поступать! 

Тогда, в 1938 году, сведений о медицинской науке было куда меньше, чем теперь. Существовало общее романтическое представление о профессии, необходимой людям. И только. Сейчас любой школьник подробно расскажет, что по сложности обучения, обилию точных предметов, которые нужно запомнить и понять (тут уж не выедешь на общих словах!), медицинский институт занимает одно из первых мест... 

Первые два года учебы были утомительны: анатомичка, латынь. Опостылевшие теоретические предметы - физика, химия, гистология, патанатомия и многое другое. Сплошная зубрежка. Некоторые бросали. Впрочем, зря. Обладай они большим терпением и настойчивостью, они с лихвой восполнили бы первоначальное отсутствие романтики, перейдя на третий курс, когда начинается практика и студент попадает в долгожданную клинику, к больным. В этом отношении мне "повезло" раньше других. Случилось так, что я остался без достаточных средств к существованию и вынужден был сочетать учебу с работой. Одной стипендии на жизнь не хватало. Короче говоря, я оказался в службе "Скоройпомощи", а позднее стал преподавать в школе медсестер. 

У меня сохранилось описание одного из дежурств - нечто вроде попытки рассказа. 

ПЕРВЫЙ ВЫЗОВ 

Небольшая серая комната. Она кажется серой потому, что окна ее невелики и заставлены полувысохшими цветами, а стены окрашены грязно-светлой краской. 

В комнате - койки, обитые коричневой клеенкой. На них - измятые подушки и люди в белых халатах, отдыхающие между вызовами. Рядом стоит стол. Двое играют в шахматы. 

Скучный разговор. 

На стене ящик-таблица. Пять клеток. Светится цифра "один": одна машина на очереди. 

Вошел фельдшер. Моет руки. 

-Кто без врача? 

-Я! И он! 

-Значит, на третьей? Засну немного. 

Молчание. 

Звонок, резкий и волнующий. 

Вскакиваю. Нет, это не нас, нам три звонка. 

Ложусь. 

Двое встают и уходят. 

Я жду этих трех звонков, но их долго нет. Долго, вероятно, потому, что я здесь в первый раз. Оттого и свежевыглаженный халат пахнет так вкусно, и непривычно беспокоят завязки на кистях рук. 

Вот и звонки. 

Я с нетерпением смотрю на старшего товарища. Он через маленькое окошечко получает путевку. 

"Куда?" - спрашиваю его одними глазами (так спросить неудобно). 

Пробежав листок, быстро идет, на ходу оправляя смявшуюся полу халата. 

-Стадион - несчастный случай! 

Заходим за врачом. Она - немолодая, но бодрая и энергичная женщина. 

Шофер и машина ждут нас. 

Мягкое сиденье. Толчок. Выезжаем на улицу. Скорость. 

Где-то свистит запутавшийся в щели ветер. 

Перекресток. Красный свет. 

Сирена вторит шуму мотора, но тревожно и громко. 

Скрежещут тормоза. Одна, другая - останавливаются машины, готовые мгновение назад пересечь нам дорогу. 

Это уже позади. 

Новый перекресток, новая улица. 

Посредине двое. Тесно прижавшись, медленно идут, ничего не видя. Сигнал. Еще сигнал. Сирена. Их чувства принадлежат друг другу. Для нашей большой рычащей машины там нет места. 

И лишь когда шины, цепляясь за асфальт, прочертили на нем две широкие тёмные полосы и машина резко остановилась около них, - оба кинулись в разные стороны. 

Стадион. Большие голубые ворота. Зелень деревьев. Цветные майки и загорелые тела. Нас провожают глазами. 

Один в рубашке, пропотевшей на спине, стоит на подножке, указывая дорогу. 

Впереди толпа. Въезжаем на зеленый ковер. 

Люди, не торопясь, расступаются. Я беру тяжелый ящик. В нем все. 

"Долго ждали вас", - говорит кто-то. Но я не слушаю - смотрю вперед. Девушка лежит на траве беспомощно и жалко. Длинные ноги, стройные, бронзовые от солнца, полусогнуты. На рассыпавшихся каштановых волосах полотенце, белое, с бурыми пятнами крови. Она тяжело дышит. Виновато улыбаясь, говорит: 

-Вот видите как. А я ничего не слыхала. Девчата кричат: "Вера, Вера!" - а я не обернулась, упала, будто толкнул меня кто. 

Устав, замолчала. 

Рядом лежит граната, блестящая и спокойная в зеленой траве. 

-Я сама, сама! 

Она с трудом встала и, опираясь на наши руки, пошла. Полотенце падает, оставляя на майке темный след. 

Дверца машины открыта, и мы ее бережно укладываем на клеенку носилок. Она зарывается лицом в белую мягкость подушки и закрывает глаза. 

Я сижу рядом с шофером, часто оглядываюсь, слушаю. Она вначале весело отвечает на вопросы врача. Быстро что-то говорит. Потом медленнее и медленнее. Замолкает. 

У больницы выносим ее: сзади открываются дверцы, выдвигается металлическая рама. По ней легко катятся носилки на маленьких колесах. 

В комнате тихо и светло. 

Теперь видно, как ей плохо. Глаза полузакрыты синеватыми веками. В ушах - капли крови. Рот открыт, и губы сухи. 

Пока я смотрю, формальности окончены. 

Медленно спускаюсь по каменным ступенькам. Нажимаю на холодный никель ручки и сажусь в глубину машины. 

Мы едем и молчим. 

Громкая и резкая сирена далеко, а здесь нет никаких мыслей. 

Пусто и тоскливо. 

Тогда я, наверное, по-настоящему понял, какую нелегкую специальность выбрал, какая ни с чем не сравнимая ответственность ложится на плечи врача, борющегося за жизнь человека, и какое удовлетворение испытываешь, если удается хоть чем-нибудь помочь. 

В этом отношении нас, третьекурсников, ошеломила хирургическая клиника. Здесь решительно и уверенно спасали людей. Буквально за секунды. Умиравший на наших глазахчеловек преображался и через две-три недели здоровым выписывался домой. Очевидно, именно с тех пор я убежден, что скальпель зачастую решает дело. 

В яузской больнице "Медсантруд", где размещалась кафедра общей хирургии, мы попали под обаяние двух хирургов. Один и тот же курс, но совершенно по-разному читали доцент Владимир Иванович Астрахан и профессор Илья Львович Фаерман. Только теперь, много лет спустя, на опыте собственных лекций я понял ту методическую "кухню", в которой были изготовлены для нас эти превосходные "блюда". 

Владимир Иванович читал негромко, без всяких эффектов. Стройно. Логично. И очень убедительно. То, что делал Илья Львович, описать невозможно. Яркие сравнения подчеркивали трагичность тех или иных случаев. Исторический экскурс прерывался рассказом о собственной ошибке. Страстность, горение завоевывали сердца студентов. Лекции обоих, как правило, завершались бурными аплодисментами. Этот "тандем" увлек в хирургию не одну молодую душу. В том числе и мою. 

Вскоре мне, старосте хирургического студенческого научного кружка, дали тему: "Переливание трупной крови". Для ознакомления с этим методом я поехал в институт Склифосовского к профессору С. С. Юдину. 

В тот же вечер помогал брать кровь у сбитого автомобилем молодого человека, который погиб на месте происшествия. На следующий день мне было позволено присутствовать на операции С. С. Юдина. Конечно, тогда я еще ничего не понимал, но почувствовал, что происходит чудо. Руки с длинными пальцами двигались размеренно, изящно. Как у хорошего ремесленника-портного, сапожника или ювелира. Крови почему-то видно не было. А в яузской больнице мы видели крови предостаточно. Через сорок пять минут операция, которая у других обычно занимала два-три часа, была завершена. Позднее были еще встречи. Чтение всего того, что писал С. С. Юдин. Его выступления. Но самое главное - это то влияние, которое он оказал своим образом мыслей и отношением к хирургии как к искусству, науке и ремеслу... Сейчас я могу по пальцам пересчитать число встреч с Сергеем Сергеевичем. Но он навсегда останется в памяти, как необычайный хирург, учёный и человек. 

В октябре 1941 года, после участия в строительстве оборонительных сооружений под Смоленском, я поступил на работу во II Таганскую больницу. В одночасье главным врачом ее стал молодой ординатор Э. И. Тихомиров, а главным хирургом - всего с пятилетним стажем Елена Флоровна Лобкова. У нее были прекрасные руки, но не самый лучший характер. Впрочем, "что за комиссия, создатель", иметь под своим началом не опытных специалистов, а несколько недоучившихся "зауряд-врачей" (так называли студентов, выпущенных из вуза досрочно, без дипломов). 

Она получила короткую, но серьезную подготовку в клинике профессора В. В. Лебеденко и стремилась обучить нас тому, что знала сама. Елена Флоровна была очень взыскательна. Именно под ее руководством я проделал все основные операции, которых требовали суровые условия военного времени. А год спустя, когда дежурства стали чаще и мне пришлось замещать старшего хирурга, я провел первые самостоятельные операции. "Над нами постоянно витал образ Елены", ибо она была всегда с нами рядом: мы все жилина казарменном положении. 

Здесь, в Таганской больнице, состоялось первое знакомство с моим главным учителем - Николаем Наумовичем Теребинским. 

После очередной бомбежки Москвы был тяжело ранен Герой Труда (тогда еще Героев Социалистического Труда не существовало) железнодорожник Гудков. Осколком ему широко размозжило грудную стенку, и жизнь его была в опасности. 

Николай Наумович в то время был ведущим хирургом железнодорожной больницы и Лечебно-санитарного управления Кремля. Он приехал к нам. Высокий, очень худой человек в пенсне, с короткими седыми волосами и обвисшими усами. Внимательно осмотрел больного. Кратко и сухо сделал ряд замечаний. Дал советы и собрался уезжать. Мы, не сговариваясь, взмолились: "Не бросайте нас, пожалуйста. Мы очень мало знаем. Хотя бы иногда посещайте нас..." Ничем прельстить его мы не могли. Деньги в то время цены не имели. А в скромном больничном обеде он не нуждался. Но у Николая Наумовича было чрезвычайно развито чувство долга. К тому же, как мне теперь кажется, он просто пожалел нас и тех людей, которых мы лечили. Так или иначе, Н. Н. Теребинский стал регулярно - один раз в неделю - наведываться в больницу. Он осматривал всех тяжелых больных. Делал с нами перевязки. Производил одну или две операции и уезжал к себе. 

Странное дело. Он никогда нас впрямую ничему не учил. Не помогал на операциях. Но требовал точного ассистирования. Даже узлы швов завязывал сам: "Вы будете копаться и завяжете плохо". Опыт, приобретенный на фронте во время первой мировой войны, приучил его работать вдвоем с сестрой. Создавалось порой впечатление, что самую сложную операцию он может выполнить без чьей-либо помощи. В нем не было ни на гран дипломатии или попытки уклониться от ответственности. В самых трудных и безнадежных случаях он говорил: "Мы не можем отказать больному в операции. А если это его единственный шанс?.." 

Не раз операции бывали безрезультатными. Но нередко они оказывались действительно спасительными. Теребинский не выносил никакой небрежности. Не спускал ни одной мелочи. Даже если он не произносил никаких слов, а только смотрел в глаза и говорил: "Ну и ну!" - можно было провалиться сквозь землю. Он был и остался на всю жизнь нашейсовестью. И позднее - на фронте, и после окончания войны - в детской клинике я всегда в трудных случаях думал: "А как сейчас поступил бы Николай Наумович?" С больными он был сух, тверд, но бесконечно тактичен и человечен. 

Значительно позже произошла история, очень расстроившая Н. Н. Теребинского, которая в какой-то мере его характеризует. В то время только что появилась "Повесть о настоящем человеке". В книге Бориса Полевого выведен хирург, прототипом которого был знакомый ему известный врач В. В. Успенский, человек своеобразный, колоритный и, очевидно, грубоватый. Вся эта самобытность и резкость отлично изображены писателем. Ничего общего с Н. Н. Теребинским, который на самом деле оперировал летчика А. П. Маресьева, этот образ не имел. Но в нашей хирургической среде многие знали, кто спас А. П. Маресьева. 

-Вот уж эти писатели, - сокрушался Николай Наумович. - Так все разрисуют! Теперь обо мне станут думать бог знает что... 

Огорчение его не соответствовало поводу, но было столь искренним, что я позвонил Полевому и рассказал о возникшем недоразумении. Чуткий и отзывчивый Борис Николаевич сразу же откликнулся. Вскоре в одной из газет появился его очерк о друзьях - летчике и хирурге с большой фотографией Маресьева и Теребинского. 

После войны мы переехали на Спартаковскую улицу, а Николай Наумович работал и долгие годы лежал с обострением туберкулеза позвоночника в своем кабинете в железнодорожной больнице в Басманном переулке. К нему со всеми своими радостями и огорчениями я постоянно приходил вечерами. Все, что было мной написано, прошло через его руки. Никогда до него, да и после я не встречал столь требовательного редактора. Пометки на полях моих научных статей, комментарии при их обсуждении были предельно лаконичны: "Сор", "Повторение", "Где логика?", "О чем это?", "Из чего вытекает?", "Цифры?", "Посмотрите страницу 27 - там написано обратное" и так до бесконечности. Он не только учил меня строгому отношению к фактам, но и старался формировать определенный нравственно-этический критерий, необходимый врачу на всю жизнь. 

Сейчас, кроме узкого круга специалистов, мало кто знает, что Николай Наумович Теребинский некоторое время был детским хирургом, заведуя отделением больницы св. Владимира (ныне им. В. И. Русакова). А главное - он был крупнейшим ученым-экспериментатором. В тридцатых годах вместе с С. С. Брюхоненко, автором аппарата искусственного кровообращения, и С. М. Чечулиным Николай Наумович впервые в мире проделал операции на открытом сердце животных, нарочно создавая пороки сердца и намечая пути к их устранению. Небольшая книжка, подводящая итог этой работы, до сих пор хранится у меня. 

Фронтовые операции оставляли ощущение тяжелого, напряженного, хорошо организованного труда. Недаром замечательный русский хирург Николай Иванович Пирогов назвал войну "травматической эпидемией": перед нами ежедневно проходили десятки людей. 

Даже затишье не баловало покоем. Наш госпиталь развернулся в местности, недавно оставленной фашистами. Медицинская сестра подошла к кустам развесить белье, и вдруг - взрыв. Мина. Раны на обеих ногах страшные. Незадолго до этого Сергей Сергеевич Юдин привез нам в подарок цугаппарат - удобное приспособление для подобных операций. Мучительно долго длилась обработка костных ран. Потом мы наложили массивную, по грудь, глухую гипсовую повязку. И через неделю отправили сестру в дальний путь из госпиталя в госпиталь, в тыл. Так часто бывает на войне: сделаешь операцию, а каков результат - далеко не всегда узнаешь. Но здесь повезло. Через три месяца полевая почта принесла треугольничек письма из одного сибирского города: "Лечусь. Гипс еще не снимали, лежит хорошо. Пробую в нем ходить, но пока удается стоять около постели. Спасибо". 

Не следует думать, что раненые представлялись хирургу однородной, безликой массой. Представьте себе громадную палату, где на носилках и на скамейках ждут искалеченные люди. Солдаты сосредоточенно молчат, спрашивая взглядом: "Скоро?" Молодые лейтенанты самые нетерпеливые. Самые скромные старшие офицеры. Они понимают: каждому определено время и место... В первую очередь берут тяжелораненых. Именно их будет оперировать главный. 

Наш главный - Михаил Никифорович Ахутин, генерал-лейтенант медицинской службы. Он был военно-полевым хирургом в высоком значении этого слова. И человеком красивым во всех своих проявлениях. Когда он приезжал к нам в ХППГ 130 - его личную базу, как он говорил сам, - и рассказывал о том, что делается на фронте, как предполагается маневрировать госпиталями и что изменилось в их использовании, чувствовалось его глубокое профессиональное понимание всего, связанного с хирургией войны. Оперировал он смело и широко. Знал много стихов и отлично их декламировал, пел, танцевал. К тому же был храбр. Обаяние его казалось беспредельным. 

Творческий характер его деятельности по достоинству оценен Верховным Главнокомандованием, ибо он был единственным хирургом, награжденным орденом Суворова, который давался лишь за организацию наступательных действий. 

Когда мы вернулись для завершения образования в I мединститут, Ахутин руководил кафедрой госпитальной хирургии и студенческим научным кружком, в котором мы тогда работали. Умер он молодым, неожиданно для всех, и горе наше было безгранично. 

Сергей Дмитриевич Терновский - учитель целого поколения детских хирургов в нашей стране. Впервые я увидел его в 1938 году в доме своей будущей жены, когда он еще не стал профессором, а просто был врачом, другом семьи. Однако то первое впечатление сохранилось и не изменилось ни на йоту. Сергей Дмитриевич был небольшого роста, с розовым цветом лица и такого же цвета лысиной. Седые волосы и короткие усики - внешность старого русского интеллигента. Впечатление усиливалось его приятными манерами. Живая речь, общительный характер, любовь к шутке и смеху привлекали к нему сердца всех, особенно детей. Сергей Дмитриевич был мягок в суждениях, не любил резких формулировок, что многим давало основание считать его дипломатом. Вероятно, так оно и было. 

С. Д. Терновский обладал даром правильно оценивать людей, различая их достоинства и недостатки. Будучи сам человеком хорошо воспитанным, Сергей Дмитриевич не терпел обострения отношений и предпочитал в сложных случаях не опережать событий. Осторожность, неторопливость в действиях обусловили успех многих мероприятий, которые он осуществил. 

Любопытно и, в конечном счете, весьма полезно было его отношение к новому. Шло оно через отрицание. Сергей Дмитриевич любил, чтобы его убеждали в целесообразности нововведений, в прогрессивности которых в глубине души он, я думаю, не сомневался. И тот факт, что окружающие его молодые врачи вынуждены были накапливать аргументацию, спорить с ним, доказывать правоту своих взглядов, делал их в чем-то сильнее и сплоченнее. В них росла способность к преодолению трудностей. 

С. Д. Терновский был настоящим тружеником. Он работал с раннего утра до поздней ночи. Писал статьи, книги, учебник. Участвовал во многих заседаниях, конференциях. В любое время его приглашали к тяжелому больному. Он был хорошим врачом. Внимательно вникал во все подробности заболевания, пристально осматривал и ощупывал ребенка, вглядывался в его лицо... 

Операция Сергея Дмитриевича, в которой я принимал участие, произошла задолго до начала моей работы в детской хирургии, но я ее хорошо запомнил. Во II Таганской больнице в 1942 году нам приходилось по направлению военкомата оперировать ежедневно десятки призывников с грыжами. Молодой врач вместе с грыжевым мешком ушила стенку мочевого пузыря. Мы пригласили знакомого нам С. Д. Терновского. Всех нас поразила его оперативная техника. Своими небольшими изящными руками он почти не прикасался к больному. Очень осторожно распустил нити, нашел поврежденное место, наложил два ряда швов на пузырь, ввел резиновый выпускник. Действовал нежно и деликатно. 

Спустя пять лет, когда я пришел на кафедру к Сергею Дмитриевичу, мне вспомнилась эта операция. Все мы, его ученики, вольно или невольно подражали ему, перенимая его прекрасную школу. С. Д. Терновский был ординатором у знаменитого хирурга А. В. Мартынова. Работал под руководством замечательного русского педиатра Георгия Несторовича Сперанского и, наконец, более двадцати лет отдал Морозовской больнице рядом с Тимофеем Петровичем Краснобаевым, детским хирургом и туберкулезником. 

Сергей Дмитриевич собрал вокруг себя начинающих врачей, сумев привить им глубокую любовь к детям. 

Помню, как я вместе с моим будущим учителем ходил из палаты в палату. Пациенты - дети со всякими врожденными пороками, маленькие инвалиды с изуродованными ногами или руками. Они, казалось, смирились со своими увечьями, и, пожалуй, это было самое страшное. 

В одной палате лежала девочка. Она не могла ходить. Сергей Дмитриевич сказал: 

-Мы пока бессильны помочь ей. 

До этого дня я думал, что я уже достаточно опытный хирург и много переживший человек. Так вот, я не видел ничего ужаснее детей, которых жестокий недуг лишил возможности двигаться. Одним словом, из-за этой девочки я и стал, наверное, детским хирургом... 

"Тяжело в ученье..." 

Начало завтрашнего дня 

Медицина - одна из самых массовых профессий - требует и большого количества специалистов. Сегодня в СССР врачей больше, чем где бы то ни было в мире. Завтра их будет еще больше. И они должны быть лучше сегодняшних. Все ли мы - врачи, педагоги, руководители научных учреждений делаем для этого завтрашнего дня? Как учим мы свою смену? 

...Каждое утро в 8 часов я переступаю порог хирургического корпуса детской больницы имени В. И. Русакова. Начинается обычный день. Заглядываю в записную книжку. Что меня ожидает сегодня? Обсудить сложных легочных больных. Посмотреть прооперированных. Проверить, как подготовлены дети к очередным операциям. Успеть поговорить с аспирантом - у него что-то не ладится, а работа по существу завершена. Потом лекция. Заседание. Консультация в другой больнице. Еще заседание. В интервалах - ознакомиться с тезисами докладов молодежи к конференции. Узнать, каковы наши дела в министерстве. Вечером домой придут два диссертанта: один - наметить и обговорить план, другой - доложить результаты исследований. А перед сном прочитать статьи, присланные на рецензию, посмотреть новый журнал. Записать мысли, родившиеся за день. Подумать над очередной главой книги. 

О чем же все-таки главные мысли? О том, чтобы как можно лучше лечить детей. Кто этим занимается? Мои товарищи: три профессора, два доцента, ассистенты, заведующие отделениями и много молодых врачей. Возраст их от 25 до 28 лет. Это их руками выхаживаются дети. Они готовят их к операции и больше всего времени проводят с ними. Так получается, что успехи и радости, огорчения и несчастья в первую очередь связаны с нашей врачебной молодежью. 

В институте будущих медиков учили конкретным сведениям: определять признаки заболевания, понимать методы лечения. А теперь, когда они вступили в решающую пору своей жизни и им предстоит стать специалистами, они оказались в какой-то мере предоставлены самим себе. Впрочем, это не совсем точно. Каждый день проходят конференции, семинары, обсуждения, где формируется мышление врача. Приобретается профессиональный опыт. В сложных и спорных случаях рождаются этические принципы, нормативы поведения. 

Но достаточен ли темп подготовки подобного рода, типичной для большинства медицинских учреждений? Мне вспоминаются несколько молодых врачей, которые работали в меру своих возможностей и желания, но когда срок их занятий истек, - а в кипучей деятельности крупной клиники два-три года пролетают очень быстро, - то оказалось, что успели они значительно меньше того, что смогли бы, если бы усилия свои и волю подчинили хорошо сформулированной задаче. Очевидно, профессиональная подготовка молодого специалиста зависит не только от условий, в которые он попадает, но и от правильного понимания им своего назначения. 

Для жизни нашей страны характерна необыкновенная интенсивность всех процессов, связанных с обучением, культурным ростом и воспитанием молодежи. Школьников, студентов и их преподавателей волнует проблема того, что нужно сделать для получения наибольшего коэффициента полезного действия при выходе "продукции": речь идет о квалифицированных работниках - о людях, Понятно, что пересматриваются учебные программы, ибо наука прогрессирует настолько быстро, что вчерашняя программа зачастую не отвечает требованиям не только завтрашнего, но даже сегодняшнего дня. Много внимания в поисках уделяется методике преподавания, что в общем-то верно, так как только новая методика, новые педагогические приемы в состоянии обеспечить полноценное и экономичное усвоение современных проблем и дисциплин. 

И все-таки остается очень важный вопрос: как стать хорошим специалистом, какими путями движется молодой человек к намеченной цели? Коммунистическое завтра связано отнюдь не только с новыми открытиями науки и техники. Широкое приложение имеющихся уже многообразных достижений ко всем отраслям народного хозяйства, на мой взгляд, явилось бы вполне достаточной базой коммунистического общества. Другое дело - сознание людей и, в частности, нашей молодежи. Нередко общие платонические рассуждения о порядочности, активной деятельности входят в конфликт с их практической реализацией. Еще в школе человеку хорошо бы воспитать в себе одно из главных качеств - ответственность. В связи с этим мне хотелось бы сказать слово в защиту отличника. 

Первое письмо о воспитании. Школьник 

Зачем хорошо учиться? Кажется, на такой вопрос ответить просто: из хорошего ученика или студента с большей долей вероятности получится хороший специалист своего дела, к чему стремится каждый; ибо трудно поверить, что кто-нибудь всерьез собирается стать плохим инженером, врачом или актером. 

Но вот недавно мне довелось стать свидетелем спора, который по этому поводу вели ребята. Доводы их были убедительными, мнения - твердыми, а выводы... ошибочными. 

Поскольку мне в беседах с молодежью приходится обсуждать эти вопросы и они носят, если можно так выразиться, стандартный характер, по-моему, имеет смысл обсудить их и с читателем. Не настаивая на том, что мои соображения бесспорны, я полагаю, что вопросы эти приобретают значительно большее значение, нежели может показаться на первый взгляд. 

Приведу в сжатом виде обобщенное суждение ребят. Оценка педагога дело случайное и в общем-то в квалификации знаний имеет второстепенное значение. Экзамены - лотерея. Учиться старательно следует лишь по тем предметам, которые нравятся. Иметь сплошные "хорошо" или "отлично" просто стыдно. ("Что я, зубрила какой-нибудь!", "Терпеть не могу отличников!"). Здесь обычно упоминается серия биографий великих людей, которых в свое время за "неспособность" исключили из школы, что не помешало им стать тем,чем они стали. Более того, приводятся примеры из жизни знакомых или родственников, которые, вопреки незавидным успехам во время учения, не только получили образование, но занимают в своей области видные посты. Высказывается и такое мнение. Жизнь дома, в семье надоедает. Ни характер, ни воля при этом не воспитываются. Школу нужнобросать в восьмом классе, а потом идти на производство. Работа и общение с людьми труда дадут закалку, опыт. После чего можно будет опять взяться за учебу. 

Прежде чем разобрать подобные взгляды, отмечу, что большинство ребят, оказывается, неоднократно по этому поводу говорили со своими родителями. Но родительские доводы нередко излагаются в надоевшей и привычной форме, с такой горячностью и верой в собственную правоту, что в конечном итоге, кроме протеста и сопротивления, ничего не вызывают. А те же самые мысли, но преподнесенные каким-нибудь другом дома в шутливом или сухо деловом тоне, быстро и легко воспринимаются даже весьма уверенным в себе и скептически настроенным молодым человеком. 

Начну с конца. Ряд лиц, оканчивающих вуз, получают диплом благодаря вопиющему "доброжелательству" преподавателей и неправильной системе контроля знаний, иначе говоря, в результате либерализма экзаменаторов. Если можно было бы на первый курс институтов принимать на 20 - 30 процентов больше предполагаемого числа выпускников с таким расчетом, чтобы 15 - 20 процентов исключить после первого, 5 - 10 процентов - после второго курса в результате жестких и углубленных экзаменов, то в стране сразу улучшилось бы качество подготовки специалистов. А то мы хорошо учим, но плохо требуем. Исключенные из института найдут себе отличное применение в народном хозяйстве, гдене хватает значительной группы работников среднего звена. 

Однако освобождение от неспособных к высшему образованию лиц и отказ от получения образования ребятами, среди которых, возможно, имеются несомненно одаренные личности, - дело разное. Возникает общеизвестная коллизия, при которой люди, стремящиеся к учебе, не всегда наделены способностями, а способные не всегда наделены необходимой волей. Боюсь, что некоторые произведения молодежной прозы, в которых весьма романтически описываются похождения современного "мятущегося молодого человека", оказали не на всех предполагаемое авторами благотворное влияние. Соблазнительная схема, когда анархически настроенный индивидуал бросает учебу, на ходу переживает трагический роман с очаровательной девицей, боксирует с подонками и закаляет свой характер в непродолжительном, радостном труде, что завершается возвратом блудного сына в семью и институт, - она, эта схема, таит в себе серьезную угрозу. В талантливых повестях показан трудный и серьезный этап жизни, увлекательный по форме, что и прельщает наиболее слабовольных и малодушных ребят. А таких немало. Ибо дисциплина, воля и твердость духа - не только качества врожденные, но и приобретенные. С моей точки зрения, этот шаг - бегство от будничной и постылой учебы - малодушие и трусость, точнее - путь наименьшего сопротивления. 

Мы много пишем о том, что всякий труд в нашей стране почетен. Но приходится признать, что прогресс человечества обусловлен максимальным напряжением интеллектуальных сил, направленным на поиски нового во всех отраслях науки и производства, на совершенствование управления и организации. Прогресс связан с катализаторами общества - талантливыми и образованными людьми. А как отличить талантливого от бездарного? Только в интенсивном процессе учебы и работы. Следовательно, долг каждого молодого человека настойчиво и энергично проверять свои возможности: сможет ли он преодолеть трудный и почетный барьер - получить высшее образование? Дальше, в работе,раскроются лучшие качества, которые до этого ни окружающим, ни самому человеку не были ясны. В планомерной учебе, сознательном увлечении интересным предметом, в научном школьном или студенческом кружке столько трудностей и препятствий, что борьба с ними закалит и волю, и характер без романтической смены места жительства и друзей... 

А дальше, если согласиться с вышеизложенным, все становится гораздо проще. Браться за учебу после вынужденного перерыва трудно, а порой невозможно. В институт приходит новая смена, получившая высший уровень знаний, и конкурировать с ними нелегко. Очевидно, перерыв в учебе опаснее, чем кажется. 

Жизнь в семье? Лишенные ее - мечтают о ней. Имеющие - нередко страдают от властной требовательности или опостылевшей опеки родителей... Родителей мне трудно обсуждать, поскольку я сам к ним принадлежу. Но у меня имеются многочисленные примеры, когда ребята сумели взять под контроль свою "возрастную" обидчивость, инфантильный, а значит, временный эгоизм, и постарались понять одно - каковы в каждом случае побуждения родителей, "пристающих" с вопросами, "командующих" по пустякам, "волнующихся без причин" и многое другое. Нельзя не задуматься и над тем, что пройдет сколько-то лет и они останутся вообще без родителей, что им самим придется скоро стать родителями и переживать те же самые трудности со своими детьми. Эти ребята - те, кто дает себе труд об этом поразмыслить, - скоро и в жизни, и в особенности дома начинают себя чувствовать вполне на своем месте. 

Отрицательное отношение к отличникам не случайно. Среди них попадаются такие, для которых отметка больше значит, чем знания. Стремление во что бы то ни стало к хорошей отметке - признак первых ростков карьеризма, если оно к тому же лишено истинных увлечений и страстных привязанностей. Это даже на расстоянии легко почувствовать и, естественно, симпатии не вызывает. Но в общем-то подобных отличников немного. Я глубоко убежден в том, что большинство учащихся сочетают способности и трудолюбие. 

Пришло время обратиться к основному вопросу этого письма. Многолетний опыт показывает, что из числа "двоечников" и "троечников" нередко вырастают прекрасные специалисты. Особенно это относится к людям, фанатически влюбленным в какое-нибудь дело. Но чаще привычка все делать кое-как, по принципу "авось сойдет" рождает и психологию "троечника" - человека равнодушного, небрежного, ищущего пути полегче, а зарплату повыше. Опасность стать таким человеком кроется в желании все отложить "на потом". Ребята думают: "Вот подрасту, найду себе занятие по вкусу и буду отлично работать, стараться. И работа моя будет, как непрерывный праздник..." Такие случаи бывают крайне редко, если только вообще бывают. 

Вот, например, хирург хочет выполнить трудную или новую операцию. Сколько же он вынужден готовиться! Много читать. Не только по-русски, но и по-английски, и по-немецки (тот самый иностранный язык, к которому многие в школе относятся, мягко выражаясь, без нежности). Поэкспериментировать в морге. Пойти в виварий пооперировать на животных. Подумать относительно подходящего инструмента. Десятки раз все объяснить молодому врачу, который почему-то именно этого понять не может. И многое другое. А после всей колоссальной подготовки иной раз оказывается, что все было проделано напрасно и следует начинать сначала. Другими словами, чтобы получить удовлетворение от того рода деятельности, который выбран, необходимо прежде выполнить целый ряд неприятных дел, причем выполнить с максимальной аккуратностью, не меньше чем на "пятерку". 

Отсюда - вывод. С самого раннего сознательного возраста нам приходится приучать себя делать то, что не хочется и не нравится, но нужно, и делать это наилучшим образом. Вот здесь, в преодолении этой трудности, и воспитываются воля и характер. Отказ от этого преодоления - путь легкий, рождение психологии "троечника". 

Что же осталось еще? Отметка - есть дело случайное? Верно. Бывает, что и знающий человек не сумеет разобраться в трудном вопросе, а неучу повезет на "легком" билете. Но чаще все-таки каждый на экзамене получает по заслугам... 

Мне очень хочется быть правильно понятым. Не все в жизни сводится к высшему образованию. Но именно отношение к учебе влияет на дальнейшую эволюцию жизненных взглядов. Понятно, что отчетливее это видно на примере с вузом. Вместе с тем научно-технический прогресс предъявляет к человеку все большие требования. Число специальностей, где можно обойтись таблицей умножения, сокращается, и рабочему теперь нужна и высшая математика, и электроника, то есть само понятие "рабочий" претерпело серьезные изменения и не мыслится уже без фундамента тех или иных наук. 

Нашу молодежь ждет большая интересная жизнь, к которой необходимо хорошо подготовиться, что в первую очередь дается учебой. И не просто вообще учебой, а непрерывной ломкой характеров, изучением своих возможностей, скрытых качеств. 

Когда юноша или девушка оканчивают школу, то, естественно, возникает ощущение преодоления важного, решающего рубежа. Действительно, вслед за этим встает задача - выбрать себе специальность. Одни сразу начинают работать. Другие поступают в техникумы или вузы. Вот о них-то и пойдет речь. 

Вместо предполагаемого качественного скачка оказывается, что одна парта сменяется на другую. Изучаются новые, более сложные предметы, но психология школьника во многом остается прежней. Лекции, практические занятия, зачеты, экзамены - почти все, как было, только дисциплина не такая строгая. 

В свое время мы с товарищами увлеченно слушали лекции, когда лектор обладал ораторским мастерством или педагогическим опытом. Если материал преподносился "скучно" или преподаватель говорил невнятно, скороговоркой, а то и громко кричал (чего только не бывало), мы этим откровенно тяготились. Поскольку лекции были обязательными и посещение их строго учитывалось, мы читали беллетристику, писали заметки в стенгазету, играли в "морской бой", а отдельные энтузиасты - даже в шахматы. 

Совсем иначе получилось, когда после четырехлетней работы в качестве хирургов в Москве и на фронте мы вернулись для доучивания в институт, имея за спиной большой стаж, да и немалый уже жизненный опыт. Вот теперь каждая лекция профессора, даже если она читалась по бумажке, с плохой дикцией, была для нас откровением. В чем же дело?Возможно, что сознательное восприятие сложного клинического материала только тогда и реально, когда у тебя накоплен достаточный практический багаж. Но в этом случае речь идет не о вузовской подготовке, а об усовершенствовании специалиста. 

Очевидно, школярское отношение к занятиям в институте сразу после окончания школы и в ближайшее время в известной степени неизбежно останется. 

На протяжении 15 - 16 лет непрерывной учебы молодые люди обычно привыкают к представлению о своем главном долге - необходимости учиться. В остальном же у некоторых подсознательно или сознательно возникает ощущение весьма скромного числа обязанностей, но достаточного количества разнообразных прав. Не все эти права понимают одинаково. Общеизвестно право на образование, на оплачиваемое государством повышение квалификации, на отдых, на ознакомление с достижениями национального и мирового искусства причем за весьма невысокую цену и т. п. Все это хорошо, но недопустимо, чтобы рождался отчетливый потребительский взгляд на жизнь: как и что можно взять от родителей, от государства, от общества. 

Один недавний разговор произвел на меня тяжелое впечатление. Студенты - выпускники медицинского института - обсуждали вопрос о выборе специальности. Так у них получилось, что за годы обучения в вузе ни одна из них не успела их привлечь. "А может, податься в хирурги?" - спросил один. "Вот уж глупость, - ответил другой. - Ночные дежурства, ни днем ни ночью нет покоя, зарплата та же, а какая ответственность?! Уж лучше стать кожником. Назначил мази, отработал свое - и порядок!" Конечно, этот разговор не характерен, но он, бесспорно, симптоматичен. Среди молодежи есть ребята, отчетливо и раньше всего представляющие себе роль зарплаты в жизни человека. Не будем ханжами, вопрос этот серьезен, но худо, когда он становится вдруг доминантным у представителей самой гуманной профессии. 

Надеюсь, меня никто не заподозрит в том, что я считаю хирургию наиболее важной специальностью (хотя вообще-то в этом не было бы ничего удивительного). Все без исключения медицинские профили нужны и очень интересны. Речь идет о мере ответственности за пациента. Что ни говорите, а в этом отношении хирургии и связанным с ней наукампринадлежит особое место. 

Второе письмо о воспитании. Выпускник 

По представлению о своем будущем среди молодежи можно, кроме основной, правильно мыслящей группы, выделить два противоположных типа. Первый когда молодой человек сам не знает, чего он хочет. Присматривается. Выжидает. Выбирает. Иногда одно увлечение бездумно меняет на другое. А если он видит, что его товарищи уже достигли ощутимых результатов на избранном ими пути, и сам пытается что-то начать, оказывается - время упущено. Урок получен, но уже поздно. Второй тип - это человек, уверенный в себе, однако, увы, без достаточных оснований. В связи с этим мне вспоминается одна история... 

На протяжении десяти лет Эмма С. ежегодно сдает экзамены в медицинский институт. Она идет, надеясь на успех, но... Каждый раз ей не хватает 1 - 2 баллов. Об этом как-то рассказала "Комсомольская правда". В адрес газеты пришло много горячих и взволнованных писем, в которых я, по просьбе редакции, и должен был разобраться. 

Но чтобы написанное ниже было правильно истолковано, сразу оговорюсь, что никаких попыток примирить полярные точки зрения или занять удобную промежуточную позицию делать я не собирался. Согласитесь, что полезнее бывает выслушать не очень приятное, может быть, не идеальное мнение, с которым хочется спорить, но которое вызвано убеждением автора, основано на его личном опыте. 

Долгие годы я преподавал студентам и любил эту работу. Последние 15 лет занимаюсь усовершенствованием и специализацией врачей, другими словами, имею дело с тем "продуктом", в изготовлении которого еще недавно сам принимал участие. И, забегая вперед, должен признаться: мои симпатии не на стороне Эммы С. 

Всем хорошо известно, что один из серьезнейших вопросов в нашей стране в настоящее время - это вопрос о профессионализме. Представьте себе, что вас окружают дилетанты: учителя, врачи, журналисты... Первые - по бумажке читают свои предметы, сами не понимая их. Вторые - заглядывая в справочники и атласы, выписывают лекарства или копаются во внутренностях больного. Третьи - пишут так, что невозможно понять, о чем идет речь и для какой цели все это написано... Конечно, это преувеличение, но, как ни грустно, отдельные черты дилетантизма проявляются в деятельности перечисленных и других не названных здесь специалистов и влекут за собой разные весьма нежелательные явления: низкую производительность труда, плохое качество продукции, поздний диагноз, отставание там, где мы могли бы и обязаны быть первыми... 

Поскольку мы стремимся к тому, чтобы на любом посту - маленьком или большом - все были профессионалами, мы должны быть предельно требовательны к их подготовке. Вот почему я занимаю в этом вопросе крайнюю позицию. 

Первое, что меня поразило, - полное несовпадение взглядов в письмах читателей. Трудно ожидать, что они мыслят одинаково даже по такому, казалось бы, бесспорному случаю. У девушки есть призвание, горячее желание учиться, ей упорно не везет. И вот, наконец, в приемной комиссии мединститута "вечной абитуриентке" обещали помочь. Многие радуются и желают всяческих успехов Эмме С., героине этой истории, считая, что подобным людям, полюбившим свою профессию, но потерпевшим крах в осуществлении мечты, должны быть созданы особые, льготные условия приема в вуз. Одновременно высказывается мысль, что необходимо поставить "заслон на пути патологически одержимых, но недостаточно подготовленных кандидатов". 

Прежде чем изложить свою точку зрения, я обсудил эту проблему с близкой мне молодежью: студентами-медиками и операционными сестрами больницы, где я работаю. Среди них были совмещающие работу с учебой (причем некоторые попали в институт не с первого раза). Были собирающиеся поступать со второй или третьей попытки. И те, которые в институт вообще не стремились. 

Разрешите мне начать с этой последней группы словами читательницы, довольно четко сформулировавшей свою позицию. Нина А. сказала: "В институт я поступать не собираюсь. Не потому, что я считаю себя глупее тех, кто поступил. Наоборот, я, вероятно, во многих отношениях умнее их. И дело не в том, что я не смогу вызубрить предметы, которые требуются для поступления. Просто я довольно трезво и самокритично к себе отношусь. Я не люблю и не хочу мучить себя многими часами, днями и годами занятий. Возможно, у меня нет для этого и достаточной воли и настойчивости. Став врачом, я до конца жизни буду обязана постоянно учиться и заниматься. А мне вполне хватает 10 классов школы. Я вышла замуж. У меня есть семья, которой я хочу посвятить свою жизнь, хотя бы часть ее. Работу свою я люблю - она меня интересует и устраивает". 

Должен сказать, что не все в моей больнице с ней согласились. Многие сестры хотят и будут поступать в институт, полагая, что коль скоро предстоит трудиться в области медицины, то лучше работать врачом. Правда, ни одна из них не могла толком сказать, каким образом она будет готовиться, чтобы преодолеть трудный барьер хотя бы на этот раз. Создается впечатление, что их настойчивое желание не подкреплено ни знанием "правил игры", ни умением организовать свою подготовку. Начался сентябрь, но никто еще не приступил к занятиям. Иными словами, уже потеряна десятая часть оставшегося срока. 

Давайте договоримся, что я буду касаться в основном вопросов, которые зависят от самих абитуриентов. "Спасение утопающих - дело рук самих утопающих" приобретает здесь неожиданный смысл, ибо, как известно, тонут не те, кто совсем не умеет плавать, а те, кто не умел плавать достаточно хорошо и не рассчитал свои силы. Всем ли следует стремиться в вуз? Какова вероятность туда попасть? Можно ли правильно оценить свои возможности? Или проще сразу, на основании объективных и точных тестов, поставить себе безошибочный диагноз и подавать заявление в среднее учебное заведение или поступать на работу? 

Прежде всего уточним, какие "правила игры" имеются в виду, когда речь идет о высшей школе. 

Первое. Готовясь в вуз, каждый вступает в серьезное соревнование по условиям конкурса: столько-то очков проходного балла или столько-то человек на одно место, а следовательно, у абитуриента гораздо меньше шансов стать студентом, чем не стать им. 

Известно, что приблизительно половина выпускников средней школы идет работать, ибо средние и высшие учебные заведения не в состоянии принять всех желающих. Распределение выпускников между высшими и средними медицинскими заведениями определяется по сложному расчету, поскольку в последние поступают ребята после 8-го класса (их больше) и после 10-го сразу на второй курс. Многие девушки делают попытку пройти через фельдшерское или сестринское училище, чтобы позднее, пользуясь некоторыми привилегиями, попасть в вуз. Очевидно, этот расчет правилен. 

Возвращаясь к Эмме С., могу с уверенностью сказать: в любом случае ей не следовало работать в регистратуре. Путь в институт лежит через активную деятельность, где приобретается пусть более низкого уровня, но настоящий профессиональный и жизненный опыт. Нужно было кончать училище. Желание стать врачом подкрепить знаниями. 

Второе. Вопрос пола. Юношей, и скрывать это не приходится, принимают в институт более охотно, нежели девушек. По поводу этой "явной несправедливости" редакция также получила много писем. Действительно, как это ни грустно, но с девушками в медицине сложнее, чем с ребятами. Замужество, немобильность при распределении, уход с работы - временно и навсегда, если интересы семьи ставятся выше профессиональных, особенно когда позволяет материальное положение. Юноши в данном случае понадежнее. Отсюда следует лишь один практический вывод: вступая в экзаменационное соревнование, девушкам надо знать предметы не хуже, не так же, как ребятам, а лучше их. 

Третье. Культура. Общую культуру можно сравнить с разносторонней физической подготовкой человека. Поймите меня правильно, мне неприятны те отдельные развязные юноши и девушки, которые свободно рассуждают о современной музыке, живописи и литературе, но недобросовестно относятся к выполнению своего долга и которым поэтому нельзя доверять. Таких единицы. Но всегда, когда нужно выбирать между двумя кандидатами, один из которых более культурен, - именно ему отдается предпочтение. В сложной ситуации, в подготовке к следующему этапу на трудном жизненном пути, культурный человек будет обладать многими преимуществами и принесет бОльшую пользу. 

Прямое отношение к этому имеет разговор, который недавно произошел у меня с одним из наших ведущих специалистов по детским болезням, работающим на юго-востоке страны. Он рассказывал, как, занимаясь в аспирантуре у замечательного детского врача Михаила Степановича Маслова, переживал колоссальные трудности. Не зная толком не только иностранного, но даже русского языка, он ожидал от своего шефа принятых "поблажек": библиотечных дней, творческих отпусков и т. п. Но М. С. Маслов сказал ему: "Вам много труднее, чем другим. Для того чтобы стать хорошим врачом и ученым, вам придется работать больше всех. Вот и трудитесь, не думая ни о каких послаблениях. Ходитев музеи, филармонию. Растите не только вглубь, но и вширь!" Время показало, что опытный и мудрый педагог был прав. 

И, наконец, главное - четвертое. Знания. Их будут оценивать экзаменаторы. Но у вас ощущение, что вы способны стать врачом, или инженером, или архитектором, готовы к длительной, многолетней работе над собой. Ибо именно тем и отличаются выпускники высшей школы, что после окончания вуза они становятся специалистами, которые, хотят они того или нет, до самой смерти должны интенсивно и непрестанно учиться... 

Имеются ли точные тесты, по которым можно с достоверностью разделить потоки: одних - в училище, других - в институт? 

Если такие тесты более или менее ясны в искусстве, математике или спорте, то в медицине они сейчас отсутствуют. Да и нужны ли они вообще? Откровенно говоря, я в этом сомневаюсь. Медицина столь массовая область, а число ее профилей столь велико, что свое место в ней может найти почти любой человек. Около двух процентов населения нашей страны работает в медицине. Понятно, что к собственно врачеванию желательно допускать тех, кто любит людей и обладает достаточным уровнем знаний и культуры, чтобы не только лечить тело больного, но и влиять на его душу. 

Я твердо убежден в том, что каждый человек имеет свой "потолок". Есть люди, которым после 8-го класса трудно и не нужно учиться. Для других предел 10 классов. Иногда таких ребят протаскивают в вуз. Именно из них получаются плохие специалисты. Точно так же дальнейшие ступени любой послужной лестницы преодолеваются с разным успехом,будь то на поприще науки, искусства, организации производства и т. п. Однако человеческая природа настолько сложна, что не только окружающие люди или специальные тесты, но и сам человек уверенного прогноза составить не в состоянии. За исключением редких случаев выраженной дефективности, что не подлежит обсуждению... 


Страница 1 из 13: [1]  2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   Вперед 

Авторам Читателям Контакты